Путешествуя таким образом, я преодолел практически полпути за один день, а точнее, за несколько часов, поскольку мужик гнал так, словно опаздывал на пожар. Окрыленный успехом, я осмелел, и потому чуть было не уехал обратно, по глупости перепутав два похожих названия, которые, как водится, находились абсолютно в разных частях страны. Пришлось возвращаться и на этом я потерял целый день. Тем не менее, к концу недели я мог уже считать себя мастером «собачьего автостопа»: как никак сумел таки добраться до Глазго. Оттуда мне, увы, предстояло топать ногами.
Еще дней пять я плутал в горах, спал урывками и почти не ел, если не считать какого-то полудохлого зайца, которого мне удалось поймать в лесистом распадке. Наконец, утром шестого дня я почувствовал приближение знакомых мест. Как? Да, хрен его знает. Собачье чутье, наверное.
К вечеру я уже из последних сил вскарабкался на небольшое плато и, оглядевшись, понял, что бывал здесь раньше. Когда-то, курсе на четвертом, мы с Джеймсом лазали сюда упражняться в анимагии. С высоты открывался вид на Хогсмид. Волна ностальгии, которая внезапно нахлынула, была почти физически ощутимой: как будто я встал под горячий душ. Хотелось зажмуриться и сидеть так вечно.
«Слишком сильные желания лишают хладнокровия. А оно тебе понадобится» — прозвучал в голове знакомый нравоучительный голос. Эх, мне бы твою бессердечность, дорогуша!
Я тряхнул головой и начал спускаться в деревню.
Хогсмид был точно таким, каким я его помнил со школьных лет. Да что ему сделается: тыщу лет простоял и еще тыщу простоит! Под вечер народу на улицах было немного, да и те не обращали никакого внимания на бродячего пса, который брел вдоль домов, вертя головой из стороны в сторону.
У «Кабаней головы» я притормозил. Во-первых, ужасно хотелось есть, а оттуда пахло так, что я едва подобрал слюни. А во-вторых, из открытых по случаю потепления окон я услышал как поздние посетители беседовали… обо мне.
— … давно уж где-нибудь на континенте, — донесся до меня голос, обладатель которого очевидно был из разряда «затоков всего и вся».
— Во-во… — поддакнул ему другой, уже изрядно под хмельком.
— Вы идиоты, — третий собеседник явно был скептиком. — Даром что ли «Пророк» истерит? Блэк в Британии и никуда, похоже, отсюда не собирается.
— Ты веришь «Пророку»?
Сказано было так, что сразу становилось ясно: парни наш «рупор Министерства магии» не жалуют. Впрочем, подхалимская газетенка это заслужила.
Пауза. Стук кружки о стол.
— Я верю своим глазам. Ты думаешь: на черта они дементоров понагнали.
Пьяненький голос замысловато выругался, а «знаток» глубокомысленно изрек:
— Фадж известный перестраховщик. Ты ведь не будешь отрицать, что Гарри Поттер…
— Поттер, Поттер, — скептик буквально плевался словами, — нет, я понимаю… мальчишка герой…бла-бла-бла… Но мы то какого лешего страдать должны? Моя Принни вторую неделю на улицу отказывается выходить… а ведь ей со дня на день рожать…
Послышались сочувственные вздохи и вопросы, приличествующие обстоятельствам, потом разговор внезапно соскочил с интересующей меня темы. Я было собрался брести дальше, как дверь заскрипела, заставив меня невольно шарахнуться в тень. Человек, вышедший из паба, был мне знаком. Ба! Да это же сам хозяин.
— Эй, нечего тут отираться, блохастый, — сурово, но без агрессии. Надо полагать, это мне.
Хозяин прошел вдоль стены, открыл крышку едва торчащего из земли деревянного короба. Оттуда пахнуло гнилью. Помойка? Ну, что нам, голодным бродягам, еще надо!
Хозяин тем временем кинул в короб нечто, завернутое в газету, и тяжелой прихрамывающей походкой удалился.
Что ж, за неимением лучшего… как говориться. Я с трудом отодвинул крышку мордой. Газетный сверток оказался наполненным сырой рыбьей требухой. Запах от нее исходил такой, что закачаешься. Впрочем, в собачьем виде эта «еда» вовсе не казалась мне омерзительной. Неудобной, скользкой, совсем не сытной, но вполне съедобной. Быстро справившись с «ужином», я облизал газету, сетуя на хозяина за скупость… Хм. «Ежедневный пророк»? О! Тут ему самое место!
Выпуск был недельной давности и по иронии судьбы на этой самой странице оказалась статья, которая касалась меня впрямую. Сквозь пятна от рыбьего жира я с трудом разбирал текст, да и близорукое собачье зрение этому не способствовало. Тем не менее, всю сложность моего положения я уяснил с первых же строк.
