Когда открылась дверь, я даже не обернулся, не испытывая никакого желания видеть лицо механического клоуна Траствелла, однако, голос, который произнес вежливое «Здравствуй, Сириус!», все же заставил меня это сделать.
— Вы?!
Альбус Дамблдор аккуратно прикрыл дверь и с удобством уселся на следовательское место за столом, словно это был его собственный кабинет, а не тюрьма, затерявшаяся в бесконечных министерских лабиринтах.
— Присядь, Сириус. Разговор у нас, я полагаю, будет долгим.
Такое начало мне показалось не слишком обнадеживающим, но я все же опустился на стул, отрешенно уставившись в стену. Мозг, получив новую пищу для размышлений, в беспорядке выдавал версии одна абсурднее другой. Невысказанные вопросы вертелись на губах, как мальки в рыбачьем садке, не давая сделать выбор в их очередности. Наконец, после минуты тягостной тишины я произнес:
— Они отпустили Питера…
— Отпустили? — почему-то в его недоумение верилось с трудом.
— Неужели вы не знали? — я как мог сдерживался, но все равно моя реплика звучала натуральным вызовом. Дамблдор слегка нахмурился, впрочем, почти сразу снова напустив на лицо невозмутимость, ответил ровным голосом.
— Не знал, — потом вздохнул совсем по-стариковски, снял очки. — Мне жаль, Сириус…
— Вот как? — я уже был готов взорваться от его лицемерия, но он, повысив голос, закончил фразу:
— …жаль, что ты считаешь меня своим врагом. К тому, что Питера нет здесь, я не имею никакого отношения. Вероятно, министерский конвой недостаточно оценил способности нашего маленького друга-анимага. Я полагаю, он сбежал.
— Или ему дали сбежать, — я с безрассудной наглостью уставился ему в глаза, хотя еще со школьных лет старался этого не делать. Весь Хогвартс знал, что директор легилимент, а потому зрительный контакт с ним чреват последствиями. Но мне-то перед Дамблдором сейчас скрывать было нечего.
— Это не исключено. Увы, Сириус. Мистер Фадж в своем стремлении сохранить статус-кво порой доходит до крайности.
Я был потрясен. И даже не таким неприкрытым обвинением Министра во лжи и интригах, а тем, что сам великий Дамблдор снизошел поговорить о высокой политике с таким непосвященным олухом, как я.
— Простите, директор, но я, как вы понимаете, далек от всего этого. Единственное, что мной движет, это эгоистическое желание жить спокойно и по возможности в стороне от грязных игр, в которых я ровным счетом ничего не смыслю, — всю эту тираду я выдал на одном дыхании, сам поражаясь вдруг открывшемуся во мне красноречию.
— Ты слишком преувеличиваешь свою некомпетентность, Сириус, — спокойно сказал Дамблдор, сосредоточившись на разглядывании своих очков. — Помнится, лет двенадцать назад политическая ситуация волновала тебя весьма живо.
Это было не так, но разубеждать его мне было неинтересно. Прошлое это прошлое. Меня сейчас гораздо больше волновало будущее.
— Зачем вы пришли? — пусть это звучало грубо, но играть словами и приседать в реверансах мне осточертело до крайности.
— А ты не догадываешься?
Разумеется, догадываюсь. Да нет! Черт! Я точно знаю. У меня в памяти четко всплыла картина: я и Сара — мы беседуем в том самом разбитом, залитом дождем катере. Я тогда с точностью почти до деталей сам предсказал сегодняшнюю ситуацию. От этого стало жутко и пусто. Интересно, что делает прорицатель, когда предрекает собственную смерть: сразу вешается или ждет неизбежного?
— Это все из-за моего согласия на «спецдопрос»?
— Ты всегда был умным юношей, Сириус. Это качество тебе не изменяет и сейчас.
— Чего вы боитесь, профессор? Того, что я сболтну лишнего и брошу тень на кого-то из ваших… из наших людей?
Вот так, Сириус. Только прямо, иначе Дамблдор своей софистикой потопит тебя в намеках и метафорах.
— Это «наших» мне нравится больше, — улыбнулся он. — Да, Сириус. Выслушай меня, а потом решай, стоит ли рисковать. Потому что давить на тебя или приказывать я не в праве. Да я и не привык.
То, что директор говорил дальше, в общих чертах соответствовало моей догадке. Я мысленно поздравил себя за удивительную прозорливость.
