В коммерческом ларьке мама сносно зарабатывала, но этого всегда было недостаточно. Летом они вдвоем ходили через полгорода на «мичуринские дачи», где в брошенных садах можно было разжиться дармовыми яблоками и грушами. Мама прихватила из покосившегося щитового домика чью-то лопату. «Это не воровство, – важно рассуждала она, вышагивая по залитой вечерним светом дамбе. – Мы взяли ненужное. А нам сгодится». На сороковой день после маминой смерти Лена вынесла эту лопату к мусорным контейнерам – вдруг кому-то другому на самом деле пригодится?
Хорошие груши из сада есть не полагалось, с ними нужно было ходить к рынку и там, тревожно поглядывая по сторонам, не идет ли мент, продавать. Из мятых варили варенье, которое никто не ел: если его не удавалось продать, оно превращалось в черную тягучую дрянь и заканчивало свои дни в пыльных банках на верхних полках стенного шкафа.
С этими самыми грушами Зоин отец маму и поймал. «Гражданочка, тут не положено торговать», – и ошибся, глянул в лицо.
Протокола не случилось – вместо него сыграли свадьбу.
Больше всего в жизни Лена любила представлять свое будущее. Еще в бараке, лежа на никелированной кровати, ножки которой стояли в жестянках с керосином – от клопов, она воображала себя хозяйкой огромного дома с видом на реку. Одну комнату в доме она отводила под наряды (ни одного штопаного носка или платья с чужого плеча, все новое, с бирками). В ванной, где круглыми сутками лилась горячая вода, был шампунь вместо мыла, а в углу тихонько гудела стиральная машина. Вот это жизнь!
Когда через год после свадьбы Зоин отец под напором своей Ленуси ушел из органов в гостеприимно распахнутые объятия коммерции, ее мечты несколько обмельчали, хоть и стали конкретнее: одежды по-прежнему хотелось много и непременно новой, необмятой, хрустящей; хотелось ездить на море и купить вместо убогой однушки квартиру побольше и поближе к центру.
Материнскую скупость Лена не унаследовала: дорогие вещи она дарила и мужу, и Зое, и матери (та, конечно, набивала обновками шкафы – и никогда не доставала), а случалось, и вовсе едва знакомым людям. Застала плачущей молоденькую девчонку с работы: за лето злющая моль из бабушкиной кладовки проела дыру в задрипанной кроличьей шубейке. Бабушка не вставала уже пятый год, и девчонка ухаживала, не жалуясь, едва сводя концы с концами. На следующий день Лена принесла и всучила девчонке вопреки вялым протестам свою нутриевую шубу в пол. Бери, мол, и носи,
Денег не считала – они текли через ее руки, как камская вода. Уровень стремительно поднимался после зарплаты, как после водосброса на ГЭС, а к концу месяца семейный бюджет напоминал мелководье у городского пляжа.
Отец считал траты жены естественными. Если денег не хватало, «бомбил» ночами или по выходным строил кому-то дачи. Лена предела не видела, все хотела стать владычицей морскою, все видела во сне свой дом на берегу реки, с комнатами, набитыми шелками и парчой…
В тринадцать лет, вернувшись из очередного летнего лагеря, Зоя собралась незаметно стащить у матери «те обалденные туфли на кэблах» для прогулки. С вещами в шкафу произошло что-то странное. Раньше он всегда был набит под завязку, да так, что все мялось и цеплялось, а какой-нибудь рукав вечно торчал наружу, как дразнящий язык. Теперь вещи висели плотно, но все же не так, как раньше. Зоя подняла голову, пытаясь понять, от чего мама решила избавиться. Может быть, раздала подругам старые платья? Время от времени она устраивала «чистку» в шкафах, и все ее Мариночки и Оленьки радостно набрасывались на халявные шмотки, небрежно разбросанные по дивану и креслам. Это, впрочем, не мешало им походя обдавать «своего Ленусика» помоями. Зою уже тогда передергивало от этой странной дружбы. «Не позволяй себя использовать», – говорила мама, узнав, что половина класса списывает у Зои ответы на вопросы по литературе, и тут же откладывала в подарочный пакет шелковую блузку для Мариночки, которая вовремя не отключилась после телефонного разговора и прошипела кому-то вбок: «богатенькая с-сука».
– Это она не обо мне, – говорила Лена будто бы мужу, а на самом деле себе.
– Не знаю.
– Конечно же, не обо мне, я же ее подруга…
Туфли оказались на месте. Значит, лицемерная Мариночка их не получит – и хорошо. А у Оленьки размер не тот. Можно будет выклянчить туфли насовсем.
Зоя легко вскочила с ковра, ощупывая взглядом вешалки. Может быть, еще какую-нибудь кофточку у мамы взять? У нее есть такие штуки – девки обзавидуются. Вот эта, например, зелененькая, должна хорошо смотреться с загаром.
Рука Зои замерла на полпути. В шкафу не было ни одной отцовской вещи – вот почему все мамины платья наконец уместились.
