– Количество желающих попасть в Капеллу дель Скровеньи огромно, – голос Яблонского смягчился, словно он заговорил о матери. – Бронировать время посещения нужно заранее. Я выбрал время за месяц. Я так боялся, что какая-нибудь глупость помешает мне увидеть капеллу, но, слава Господу, обошлось. Сама капелла снаружи выглядит, как сарай. Симпатичный такой, кирпичный, со стрельчатыми окнами и «розеткой», но сарай. В стеклянном павильоне, где ожидаешь сеанса положенные двадцать минут, крутят какой-то пошлый документальный фильм. Его кадры не дают абсолютно никакого представления о капелле. Глупые средневековые лица, думаешь ты. Я и сам нарисовал бы не хуже, думаешь ты. В чем смысл этого фильма, думаешь ты, зачем двадцать минут показывать мне эту чушь, если я сам увижу великого Джотто. Через двадцать минут. Наверное, думаешь ты, просто нужно было дать подзаработать какому-нибудь посредственному документальщику. Но секрет в другом: все то время, пока ты занимаешь голову всей этой выхваченной из контекста чепухой, тебя незаметно остужают. Ты, пришедший с итальянской улицы, смертелен для фресок великого Джотто. Поэтому тебя надо обезопасить. Остудить до нужной температуры. Там холод, натуральный холодильник. И, пожалуй, это даже к лучшему: во льду замерзают не только лягушки. Холод замедляет тебя до тех, прежних, скоростей. Ты перестаешь думать о том, как успеть еще обежать Падуанскую пинакотеку и университет до отхода поезда. Ты думаешь только о великом Джотто. А потом – впускают. Внутри капеллы у тебя есть всего полчаса. Полчаса, чтобы увидеть все это. По совету друга я взял бинокль, и это был лучший совет в жизни. Но бинокль пригождается тебе не сразу. Сначала ты стоишь молча, раздавленный этой невероятной лазурью. На это уходит несколько минут – чтобы глаза привыкли к цвету, перестали жадно его пить. Потом ты замечаешь фигуры, детали. Джотто ведь действительно был бунтарем, революционером, если хочешь. Вазари придумал ему биографию. Написал, что Джотто был в детстве пастушком. Это неправда, и Вазари не мог об этом не знать. Отец Джотто – не слишком богатый, но обеспеченный человек – торговал во Флоренции. Он смог дать сыну образование, которое в сочетании с бунтарским нравом помогло ему вырваться за пределы своего времени. Джотто был смел. Брал апокрифы – и писал по ним. По «Золотой легенде» Иакова Ворагинского, по Протоевангелию Иакова. Церковь за такое по головке не гладила, но ему было трын-трава. Он писал горы и города, камни и смоковницы. Его предшественники подвешивали своих худосочных средневековых святых в пустоте. Джотто сказал: баста. Чтобы люди верили в них и любили их, они должны быть похожи на этих людей. Они должны ожить. Смотри, – он вернулся к первому изображению, – вот твой Иуда. Приближаем. Это же порыв! Он бросился к Христу, чтобы поцеловать его – мы знаем зачем. И Христос знает. И Иуда знает. Смотри, как вздулась его одежда – от движения. Разве средневековые мастера могли до такого додуматься? Нет. У них все было проще и площе, – щелчок. – Вот этот кусочек. «Надругание». На Иисуса надевают терновый венец. Приближаем… Глянь, какие лица! Они злы, они насмешливы, они мечтают унизить его, причинить ему боль! Ты видишь, Зоя?
Она видела.
Она давно уже уцепилась за подлокотник, чтобы ее не снесло потоком его слов, потоком джоттовской лазури, потоком нового и странного, переполнявшего ее, грозившего выхлестнуть наружу.
Он говорил, говорил, говорил.
У нее пересохло во рту.
Кружилась голова.
Мир вокруг отливал лазурью и золотом.
Она не помнила, как собрала вещи, оделась, поблагодарила его за уделенное время.
На лестнице было темно. Яблонский хлопнул в ладоши («тут датчик стоит»), загорелся свет, жестоко обнажая неджоттовскую лазурь на стенах.
На тротуаре Зоя столкнулась с прохожим, потом еще с одним. Пошла не в ту сторону, потом и вовсе остановилась. Кто-то наткнулся на нее и хлестко выматерил в спину.
«Господи, да что со мной происходит?»
Вместо ответа на нее налетел рой мокрого снега.
Зоя приехала домой, сняла пальто и легла в постель прямо в джинсах и джемпере. У нее начался озноб. Казалось, изголовье кровати бьется в стену в такт ее дрожи. Горели щеки, а руки оставались ледяными.
Такой же озноб бил ее в последнюю ночь в «Молодости». Женя Збруев принес тогда тайком коньяк, и они пили его за кулисами клуба, передавая фляжку по кругу. Сначала было приятно-жарко, весело и свободно, а под утро Зою затрясло. Она лежала, сцепив зубы, боясь, что дрожь передастся соседним койкам и девочки проснутся. Нужно было, наверное, разбудить медичку, но в Зоином дыхании предательски пробивались коньячные нотки. Ее непременно стали бы трясти, дознались бы, что пронес алкоголь Женя, и она стала бы предательницей.
«Предательство – страшный грех, Зоюшка», – сказала бабушка Лида, глядя в окно на унылую желтизну чугуевского сквера. Взгляд ее, замутненный катарактой, бил куда-то поверх и сквозь.
