Весь этот день Зоя промаялась. На занятия не пошла, только слонялась из комнаты в кухню, что-то безвкусное пила и ела, смотрела сквозь солнечные пылинки на улицу, закрывала и открывала окна. Ее бросало то в жар, то в холод, и она была уверена, что это – первейший признак беременности. Как и то, что хочется достать из шкафчика арахис, высыпать на ладонь, с нее – в рот, а потом кончиком языка слизнуть соль с линии жизни. Она смотрела на случайном сайте глупые видео, а потом попалось одно, про аборты, и она почему-то расплакалась, а потом еще раз – оттого, что это уж точно была беременность, и только она.
Поэтому, наверное, когда врач сказала ей, что тот самый страшный «хэ-че-гэ» (или как его?) у нее меньше пяти, и это значит – нет, она не поверила и снова расплакалась.
И пока врач расспрашивала ее о всякой ерунде («А, так вы летали? Понятно. Такое часто бывает. У стюардесс, например, сбои цикла – типичная проблема»), хлюпала и хлюпала распухшим розовым носиком.
Когда, наконец собравшись в комок (пустой комок, без ничего внутри, как оказалось), вышла из кабинета, в коридоре было еще более женно, чем в прошлый раз. Она обошла одну беременную, разминулась с другой, прыгнула влево, вправо – и таки налетела на третью, маленькую ростиком, всю круглую, хорошенькую, как яичко. Ничего страшного, к счастью, не случилось, только из папки, которую беременная держала в руках, пролился бумажный водопад – прямо Зое под ноги.
– Простите, ради бога, – прохлюпала она и бросилась поднимать.
Она собрала все документы, все маленькие бумажки, листок к листку, накрыла толстой амбулаторной картой, сровняла стопочку и, давя вежливую улыбку, хотела подать ее беременной.
Не успела.
С обложки карточки в нее выстрелили имя и фамилия: Мария Яблонская.
Ма-ри-я Яб-лонс-ка-я.
Господи боже.
Круглая, рыженькая, крапчатая Маша, которой удивительно шла беременность, протянула крошечную ручку за документами.
«Если она меня коснется, я сгорю».
Зоя отдернула руку и швырнула стопку бумаг на скамейку.
…и бежать.
Она не стала ждать трамвая.
Бежала, расталкивая людей на узком тротуаре Среднего.
Задыхалась.
Поднимала голову вверх, чтобы вынырнуть на мгновение из человеческой массы, глотнуть воздуха.
«К Яне», – крикнула вахтерше.
Не могла вспомнить фамилию подруги.
Не могла.
Ее пропустили.
Яна сидела на кровати, сложив ноги по-турецки. Со стены на Зою смотрели десятки Ян, растиражированных на разноцветных бейджиках. Яны осуждали.
– Ты что?
Зоя села, вернее осела, на пол. Кололо в боку. Она задыхалась.
– Зоя, ты что?
Яна соскочила с кровати, схватила ее за плечи.
– Ян, у тебя есть деньги? Мне надо на билет. Домой.
– Что-то случилось? Кто-то заболел? Умер?
– У Яблонского будет ребенок.
– Ты беременна?
– Не я.
– Зоя! – Яна всплеснула руками, наклонилась и обхватила ее, насколько смогла достать.
«Наш самолет совершил посадку в аэропорту Нижнее Бабино города трудовой доблести Староуральск. Температура за бортом плюс восемнадцать градусов. Благодарим за то, что выбрали…»
Зоя выволоклась из аэропорта и замерла.
Небо нестерпимо сверкало горячей эмалью. Прикоснись взглядом – ослепнешь.
Пленка, крутившаяся внутри нее последние несколько суток, оборвалась, не закончившись, и она так и не узнала, что положено делать дальше.
«Подвезти?» – крикнули откуда-то, и она поискала глазами источник звука.
Молодой, кудрявый, черноглазый. В другое время ни за что бы не села к нему, побоялась бы, но равнодушие, выросшее из горя, – страшная вещь. Начисто отбивает инстинкт самосохранения.
– Куда едем?
Ей бы, конечно, на Зои Чугуевой, 2, но, подумав, попросила в Садовый, к отцу. Мать ей сейчас не помощница.
Водитель молчал. Не пытался ее разговорить. В другое время молчание, наверное, насторожило бы ее, но не теперь – и снова ничего не случилось. Свернули направо, налево, мелькнул памятник, воткнутый в распятие перекрестка, и зачастили знакомые дома Садового. Над ними вставало варикозное небо.
– Гроза будет. Первая в этом году, – нарушил молчание водитель.
Она промолчала.
Молча расплатилась и вышла – из пахнущего «елочкой» салона «Лады» прямиком в сырую пасть подъезда.
Дверь открыла женщина.
Зоя, конечно, о чем-то таком догадывалась, не может же быть, что у отца почти десять лет – никого, но, приходя раньше в эту квартиру, никогда не видела не только
– А где папа?
– В командировке. Ты Зоя, что ли?
Это разговорное «что ли» унизило ее, как плевок.
– Мне отец мой, что ли, нужен. Это его квартира. Где он?
– В Ебург уехал, –
– Сука, – сказала Зоя.
Равнодушно сказала, с точкой на конце. Тупой дротик слова не пробил черный дерматин, упал под ноги.
