– Ты обещал, – в ее голосе звякнула истерическая нотка, – что больше не пойдем никуда. Я не могу, слышишь? Оставь меня, пожалуйста. Я хочу побыть тут.
Он вышел.
Зоя обошла комнату еще раз, разглядывая каждую картину. Они все были хороши, но эта, одна, особенная.
Белый бюст Тиберия в нише.
Тяжелый, неподъемный крест.
Мальчик, несущий табличку «Царь Иудейский».
И – Он.
Она не заметила, как потекли слезы. Раз! – и все лицо мокрое. Она вытиралась ладонями, но слезы все не останавливались. Полезла в сумочку и не нашла ничего подходящего: паспорт, деньги, помада, расческа. Рукава короткие – не утрешься.
– Prendere![1]
Подняла голову и увидела, что смотрительница принесла коробку бумажных салфеток. Ее темное лицо смягчилось и будто помолодело.
– Capita[2].
– Спасибо, – Зоя машинально поблагодарила по-русски и смутилась.
Как там будет «благодарю» на итальянском?
– Па-джа-лу-ста, – надавив на «джа», старательно выговорила смотрительница.
Константин привел ее на маленькую площадь и устроил на скамеечке под одиноким платаном.
– Я за джелато. Мигом.
Не спросил, чего она хочет.
Ей хотелось домой.
Зоя сняла кроссовки и с наслаждением вытянула ноги. Воздух посвежел и перестал обжигать легкие, но было все еще слишком жарко.
– Устала, – сказала она вслух.
Парочка, проходившая мимо, оглянулась.
Константин вернулся с двумя порциями джелато. Ей взял почему-то кокосовое и манговое – два самых ненавистных вкуса. Манго пахло не то лекарством, не то средством для мытья посуды, а кокосовой стружкой она в детстве подавилась – и как перемкнуло. Зоя ковырялась в картонной креманке неудобной пластиковой лопаткой, чтобы поскорее растаяло. Он расстроится, если поймет, что не угадал, не угодил, думала она.
Константин почти не смотрел на нее, все больше по сторонам. И говорил, говорил. Сыпал: маньеризм, ведута, формообразующий, проторенессанс.
– Я хотела бы здесь венчаться, – сказала Зоя, прорываясь сквозь поток его слов.
– Тициан любил Венецию, – продолжал он. – Дай ему волю – писал бы многофигурные композиции с толпами венецианцев. «Введение Марии во храм», например. Оно здесь, в Галерее Академии. Жаль, мы туда не успеем, конечно.
Со стороны канала подошли и устроились рядом две туристки – с шуршащими пакетами, рожками с джелато, в одинаковых широкополых шляпках. Они, кажется, только что катались на гондоле. Одна достала телефон и стала листать фотографии.
– Вот эта круть, а тут у меня второй подбородок. Удали.
– Замажешь. У меня зато глаза не закрыты.
Константин заговорил чуть громче – любил аудиторию.
Туристки прыснули и отодвинулись, а потом и вовсе ушли.
Константин накапал растаявшим джелато на футболку. Чертыхнулся, засуетился и начал тереть пятно серой бумажкой, которую дали вместе с креманкой. У Зои в сумочке были влажные салфетки, но она нарочно не предложила: пусть его Маша постирает. Мелкая и глупая бабья месть принесла минутное облегчение.
Константин размазывал фисташковую зелень по белому хлопку.
Заканчивался день, заканчивались силы, в животе скручивалась воющая пустота.
«Он ведь не женится на мне никогда».
– Венеция вымирает, Зоис. Люди разбегаются из этого города, как тараканы. В новых районах, да, живут. А здесь… Это дорого. Можно купить дом, но сделать так, чтоб он не развалился за год, очень сложно. Деньги, деньги, деньги. В туристической части все дорого. Здесь шумно, толпливо – ты же видишь? Карнавалы, праздники… круглый год. И климат, климат, разумеется. Петербург стоит на болоте, но даже у нас легче дышится. Здесь тебя преследуют испарения и вонь. Наводнения, кстати, тоже. В прошлом году вода повредила мозаичный пол Сан-Марко…
Пустые окна покинутых домов смотрели равнодушно.
Ветер принес запах теплой гнили.
Стены сдвинулись, площадь сжалась до размеров комнаты.
Обратная дорога не задалась сразу. Они выехали позже намеченного – никак не могли уйти с набережной Гранд Канала с ее сладостно-беззаботной суетой, красноречиво намекающей на бессмертие. Ноги Зои в плотных джинсах превратились в два негнущихся бревна, кроссовки сдавливали опухшие ступни, и она едва брела за неутомимым Константином от моста к мосту, от церквушки к церквушке. Бесконечные Сан- и Санта- падали в глубину, и память над ними смыкалась беззвучно.
В случайной лавке Константин купил ей, как покупают ребенку, чтобы не ныл, купоросно-зеленую подвеску из муранского стекла (Made in China, конечно) и синий веер из буранского кружева (скорее всего, оттуда же. Веер пришелся кстати – обмахивать соленое пылающее лицо. Подвеска прилипла к влажной коже.
Когда уселись в раскаленную машину, Зоя едва не заплакала от облегчения. Пока развязывала шнурки, сломала ноготь – больно, на самой середине, – но почти ничего не ощутила. Глотала воду жадно, комками, пока не затошнило.
Ехали медленно. В какой-то момент Зоя, повернувшись, увидела, что у Константина опущены веки. Он, естественно, все отрицал, говорил, пригрезилось в неверном свете, но все равно с Зоей приключилась истерика.
