Здесь, на медленно остывающей итальянской traccia, ей почудилась маленькая белая стелочка с участка дороги Староуральск – Кукуштан. «Игорь и Ольга Кочновы, 1974–2008», родители ее одноклассницы Милы, которая однажды в понедельник не пришла в школу, а потом и вовсе в класс не вернулась – ее забрали родственники из Челябинска. Стоя за дверью кухни, Зоя подслушала телефонный разговор матери с подругой. Кочновы ехали на дачу вечером пятницы – усталые, разморенные бабьим летом. Складчатая дорога умиротворяюще покачивала, давно стемнело, по радио гоняли тихую музыку…
Игорь уснул – совсем ненадолго, но достаточно, чтобы машина вылетела на встречку.
Под грузовик.
Константин съехал на обочину и легко уснул, а она, поплескав в лицо отвратительно теплой водой из бутылки, просидела два часа в темноте, вздрагивая от каждого шороха.
Разбуженный, чмокнул Зою во влажную макушку и заверил, что готов ехать. Он действительно выглядел свежо – удивительный человек!
Несколько часов прошли без приключений: душистый южный воздух лизал им лица, фары, торопясь, выкраивали из темноты куски посветлее. Зою спеленал неожиданный сладкий покой. Она уже и задремывать начала, но перед глазами снова пронеслась выбитая в камне фамилия «Кочновы» – и сон испуганно попятился.
Вдали показалась цепочка красных огней.
Пробка. Встали в хвост. Никакого движения. Константин отправился посмотреть, что происходит. Вернулся злой: на железнодорожном переезде состав сбил машину с пьяной компанией. В кашу. Ждут следственную группу… часа три, не меньше.
От отчаяния уснули оба, словно их выключили.
Проснулись от нетерпеливых гудков.
Светало.
Стоп-сигнальная змея медленно ползла вперед.
В Драйфлюссештадт влетели за пятнадцать минут до начала семинара. Долго объяснялись с тонкогубым рыжим немцем в пункте проката машин. Или он насчитал им лишнего за просрочку, или Константин не прочитал договор, или…
Зоя дышала ртом, чтобы не разреветься, как учила Яна.
Времени переодеться не осталось, и они забежали в торжественный лекционный зал в чем были – Зоя в пропыленных джинсах, Яблонский в футболке с пятном от джелато. Щурясь, Зоя высматривала стол с табличкой «Zoya Chugueva». Сжалившись, Флавицкая показала ей, куда сесть. Яблонский с каменным лицом прошагал к президиуму и уселся там между немецким профессором и Ершовой, в лицо которой лучше было не заглядывать – сожжет, как атомная вспышка. Девицы многозначительно переглядывались и закатывали глаза.
Зоя мысленно возблагодарила Бога за то, что ее доклад запланирован на завтра.
Других она почти не слушала. Очень хотелось спать, на виске и под глазом раздражающе пульсировало.
В перерыве она умылась, пригладила волосы и вытерла пятна туши.
Мирра, встретившись с ней глазами в зеркале, усмехнулась уголком недоброго рта.
Яблонский куда-то пропал. Девицы сбились в отару вокруг симпатичного немецкого ассистента и глупо хихикали. Зоя дошла до конца крытой галереи и услышала шипение, словно кто-то стравливал из баллона газ. Подошла поближе, прислушалась. Ершова.
– Что вы себе позволяете? Что вы себе позволяете, Константин Евгеньевич? Этому семинару лет больше, чем вашей… девушке. У нас давние, прочные отношения, а вы нас так позорите. В чем дело? Как вам пришло в голову…
Зою затошнило. Она вернулась в пустой зал. На полу лежали таблички и чьи-то перепутанные тезисы – ради шутки зеленоводный Инн дохнул в открытое окно. На подоконниках танцевали розовые лепестки, сорванные с вишен.
Колкое предчувствие шевельнулось внутри.
Зал заполнялся людьми.
Константин вошел вместе с Ершовой. Оба улыбались, почти не фальшивя.
Проходя мимо Зои, он подмигнул ей.
Поездка что-то сломала в них обоих.
Ушли легкость, простота, непродуманность их романа.
Константин касался Зоиной спины, и она отстранялась, словно все еще ощущала на себе пропотевшую кофточку.
Она стаскивала с него рубашку, а он оглядывался, будто из угла за ними могла наблюдать Ершова – или его жена?
Квартира матери снова выглядела нежилой.
Он все чаще сбрасывал звонки.
Все летело в тартарары.
Вдобавок никак не начиналась менструация. День, два, три. Неделя.
Тест показал одну полоску, но вековой женский страх уже засел в голове и животе – возможно, уже непраздном. Страх привел ее в женскую консультацию на первом этаже хорошенького, похожего на шоколадную плитку дома.
Внутри происходило броуновское движение женщин. Кто-то надевал бахилы, кто-то снимал, с трудом перегибаясь через круглый аккуратный живот. У кулера жадно пили воду. У регистратуры традиционно спорили; возле кабинета с табличкой «Консультация по вопросам репродуктивного выбора» тихонько плакали. Кто-то шептал в телефон нежное, кто-то – гневное.
Стенд на стене кричал в лицо: «Цель работы медицинского учреждения – охрана здоровья матери и ребенка путем оказания квалифицированной амбулаторной акушерско-гинекологической помощи до, во время беременности и в послеродовом периоде».
Послеродовый период звучал как-то особенно страшно.
Ей назначили какое-то загадочное «хэ-гэ-че», которое оказалось банальным анализом крови.
Приходите, сказали, через день за результатом.
