– Вон туда, к югу, – проговорил Саркис, указывая в сторону равнины, – уходит дорога в Сюник. Как-то раз в детстве отец взял меня с собой в Ехегяц-Дзор, мне было ужасно любопытно, но мать выступала против. Дело в том, что стояла уже поздняя осень и в такое время в горах опасно. В тот год зима наступила рано, и на обратном пути нас так завалило снегом, что кони едва могли переставлять ноги. Я думал, что мы замёрзнем насмерть, но отец нашёл пещеру, и в ней оказались три вязанки дров. Как выяснилось, это не было чудом, они специально держат такие пещеры для своих людей. В итоге уже дома я слёг с жаром и простудой, но это путешествие запомнилось мне таким захватывающим, что я стал проситься с отцом всякий раз, когда он уезжал.
– И как? – спросил Ингвар. – Брал?
Саркис покачал головой:
– С тех пор почти что нет, очень редко, пока я не повзрослел. А уезжать он стал напротив – часто.
– А когда ты повзрослел, – вмешалась в разговор Ани, – то и сам стал пропадать с отцом, предоставив нас с младшими матери.
– Таков путь всех мужчин, – поморщился Саркис. – Хотя наш отец этим и злоупотребляет.
Ани усмехнулась:
– Мужчины любят этим прикрываться, но пути у них у всех разные, – голос её звучал дерзко и с вызовом.
– Меня вот отец и вовсе оставлял дома всё детство, – Ингвар предпринял отчаянную попытку повернуть разговор в более мирное русло. – Пока мне не исполнилось тринадцать, я всегда был дома, с матерью и сестрами, а походы за море длятся долго. Но мне нравилось, детей было много, и мы умело находили себе приключения, даже не уезжая далеко.
Ануш поняла замысел Ингвара и тоже поведала историю о том, как её отец отсутствовал целых три года, совершая путешествие в Иерусалим. Оно в итоге не привело к выгодным сделкам, но зато отец оставил вырезанный из ствола цирана крестик прямо у Гроба Господня и заплатил одному монаху-египтянину, чтобы тот поминал всю его семью у подножия Голгофской горы каждый день.
– Наверное, лучше всего выходить замуж за пахаря, – не успокаивалась Ани. – Они всегда дома и привязаны к своему урожаю, им нельзя сбегать от жены на три года.
Саркис раздражённо цокнул языком:
– Можешь попробовать, сестра, то-то отец порадуется, – затем он прибавил тоном настоящего старшего брата: – Мы находимся в святом месте, воздвигнутом в память о терпении дев-мучениц, так что будь добра, найди и в себе самую малость этой христианской добродетели.
Ани обиделась, Ингвар улыбнулся. Ему вспомнились недавние хвалебные рассуждения тер-Погоса об армянских христианках. Вполголоса северянин обратился к Ануш:
– Я успел заметить, что многие христиане мечтают о мученическом венце. Для тебя пострадавшие здесь девушки тоже пример для подражания?
Ануш ответила не сразу, точно думала над каждым словом:
– Они пример для всех нас, но боюсь, что я бы, как они, не смогла…
Здесь девушкам пришлось свернуть к женским дворам; солнце подступало к зениту, и воздух прогревался всё сильнее. «В этом и заключается женская сила, – подумал Ингвар. – В отличие от мужчин они не бахвалятся и не обещают больше, чем могут. Поэтому они всегда и будут превосходить наши ожидания».
– Скорее бы уже обедать, – рассеянно произнес Саркис.
Обед не заставил себя долго ждать. Едва юноши успели вздремнуть, как явился посланник от князя Петроса и попросил следовать за ним. От предложения подать носилки или арбу они отказались. Хотелось пройтись пешком. Дом наместника стоял в самом центре города, он был, как большинство жилищ богатых людей, сложен из туфа и украшен барельефами и портиками в эллинском стиле.
Когда они вошли, выяснилось, что хозяин задерживается по делам города, поэтому гостей встречала его жена. Её звали Астхик – грузная, внушительная женщина с зычным голосом. Она расцеловала Саркиса и Ани, точно это её родные дети, и сказала, что нарадоваться не может, какими они стали взрослыми и красивыми и как изменились с их последней встречи. Ануш она тоже приветствовала тепло, а северянина смерила испытующим взглядом и сказала:
– Про тебя мы наслышаны, ты тот язычник! Но за нашим столом рады любому гостю.
Ингвар поклонился, Саркис же не стерпел и вступился за друга:
– Он герой, сражался в царской дружине с предателями Гнтуни – для вас честь принимать его у себя!
Вошедший последним Ваган на этих словах напустил унылую мину на лицо. Астхик словами юноши не впечатлилась.
– Про дружины и битвы больше известно моему мужу и сыновьям, – сказала она. – Но уверена, мой мальчик, что у твоего северного друга есть и свой собственный язык для защиты.
Возможности, что кто-то может не знать родного ей языка, Астхик не допускала. У Ингвара один только вид этой женщины вызвал крайнее расположение, поэтому он ответил ей как мог учтиво:
– Боги, в которых верует мой народ, всегда благосклонны к радушным хозяевам; я рад, что и христианский Бог не воспрепятствует нам разделить трапезу.
– Ну вот и славно, – просто закончила хозяйка, и Ингвар понял: свою учтивость он собирал попусту.