Одному Богу известно, что случилось бы после этих слов, потому что кипучая ярость полыхнула в глазах царя, но тут в дверях показался царевич Абас Багратуни. Он был на пару лет моложе царя и намного спокойнее нравом. В лучшие дни он мог сдержать государев гнев, но часто и сам становился жертвой монаршей вспыльчивости, чего терпеть не мог. Весёлый и смешливый, любимец воинов, лихой рубака в битве, но рассудительный в мирных и семейных вопросах, Абас точно получил в этой жизни всё, кроме царской короны. Однако это его не тяготило, счастливо женатый на дочери царского абхазского рода Гемликери, он был доволен своей жизнью и умел ей наслаждаться. В этот день, к удаче Цлик Амрама, Ашот обрадовался Абасу и ярость его откатила.
– Братец, доброе утро! – Абас был единственным, кому Ашот позволял столь свободное к себе обращение. – Я и позавтракать не успел.
– Всё в твоём распоряжении, – царь кивнул в сторону фруктов на столе.
– Ступай, князь, – обратился он следом к Амраму. – Рассудим позже, не могу сейчас.
Но того такой поворот не устроил.
– Нельзя позже! – вскричал он. – Васак шатры соберёт и домой двинется с убийцей!
Абас с улыбкой свёл брови, наблюдая за разговором. Он знал своего брата и знал, что сейчас будет.
– Ступай! – взорвался Ашот, гнев разом вернулся к нему. – Ступай, а то силой выволоку! Чтоб я не видел тебя! Язык вырежу!
Цлик Амрам сжал кулаки, и лицо его из красного стало багровым, прямо как на свадебном пиру. Он едва не сделал шаг навстречу царю, но Содаци и Хоруни высвободили рукояти мечей, и благоразумие возобладало. В конце концов Амрам резко развернулся и, не поклонившись и не попрощавшись, вышел из зала.
– Аршак, – обратился царь к Содаци. – Подними наших воинов, чтоб не меньше двух сотен единовременно всегда стояли при оружии и были готовы к бою. Да проследите за этим судией израилевым.
– Крови, значит, не избегать? – спросил тот.
Царь утвердительно кивнул. Теперь настала очередь Абаса. Как только он узнал про отравление, вся весёлость разом слетела с царевича. Он слушал внимательно, иногда переспрашивал, задавал вопросы и без остановки прокручивал на пальце массивный золотой перстень. Узнав достаточно, он взял со стола грушу, разрезал лежавшим рядом ножом на четыре части, но затем положил их обратно на блюдо.
– Брат, мне кажется, тебе стоит помириться с Цлик Амрамом, – веско сказал он.
В ответ царь поморщился:
– Если каждый будет думать, что, вломившись и брызнув слюной на царя, добьётся желаемого, такой царь вскоре потеряет уважение.
– Боюсь, – вздохнул тер-Андраник, – теперь мир с Цлик Амрамом возможен только ценой ссоры с князем Геларкуни.
Путей выхода из сложившегося положения без потерь священник не видел. Пожалуй, самое главное – не допустить крови. Если государева свадьба закончится резней – от такого удара династия не оправится. Не оправится от него и страна.
– Князь Васак – мне друг преданный…
– Тогда прикажи Аршаку сначала дело миром решить попробовать, – настало время советов, к которым царь прислушается, тер-Андраник всегда готовился к ним, словно зверь к прыжку.
Расчёт был верным – государь согласился. Отдав последние указания, он отпустил посланников. Следом за ними отпустили и Давида с Закаром, о которых все уже успели позабыть. Напоследок царь сурово велел им помалкивать об увиденном и услышанном.
– А то велю в подземелье огнём пытать! – по лицам управителей стало ясно, что они готовы молчать и без угроз.
Теперь оставалось только ждать. Царь приказал приготовить его доспехи и меч, а сам отправился к молодой жене. Тер-Андраник невесело усмехнулся про себя: «Вон какие бывают семейные беды в первые же дни брака». Сам он, выйдя из зала совета, направился в выстроенную при дворце маленькую церковь, освящённую честь святого мученика Аствацатура. Там, припав к престолу, он долго и горячо молился о мирном разрешении дела.
Он вспомнил, что святой Аствацатур, будучи персидским магом-огнепоклонником, уверовал во Христа, увидев, как терпит страдания мученик-христианин, служивший в царском войске. Аствацатура тогда и звали иначе – Махож. Долгое время он скрывал свою веру, пока однажды не вспыхнул от жертвенного огня дворец наместника Двина. Дворец едва не сгорел дотла, но погас тотчас, как был вынесен к нему с молитвами христианский крест. Тогда-то Махож и объявил во всеуслышание, что теперь он чтит Христа как единственного истинного Бога. Сейчас Еразгаворс, а с ним и все армянские земли могут сгореть так же, как дворец двинского владыки. Тер-Андраник молился, чтобы Господь остановил пламя, как и тогда, сотни лет назад в Двине…