Махожа, уже ставшего Аствацатуром, мучили и распяли на кресте за его выбор. А он и с креста славил Бога, потому что всем сердцем его полюбил. Легко ли полюбить Бога, едва встретив его? Этот вопрос всегда занимал тер-Андраника… Священник вспомнил об Ингваре, у северянина любви к Богу не было, зато была честность и была любовь к познанию. Юноша не обманул ни себя, ни священника, он продолжил искать, и за это Господь неминуемо коснётся его сердца. Тер-Андраник молился и за Ингвара, чтобы тот сохранил сердце открытым и не свернул с правильного пути. Молился он и за себя, потому что, продолжая служение священника и служение царю, он и сам чувствовал себя Махожем, обратившимся ко Христу, но продолжающим совершать огнепоклоннические жертвы.
Выйдя из церкви, тер-Андраник остановился на западной башне царского дворца. Стоя меж зубцов, он смотрел на городские улицы. Кое-где ещё слышалась праздничная музыка, но люди уже потихоньку возвращались к обыденным делам. Горожане жили своей жизнью, и никто не знал, что сейчас во дворцах и особняках решается их судьба. Если Васак сойдётся в битве с Цлик Амрамом, кровопролитие не ограничится шатрами у городских стен… За этими мыслями его и застал верный Айк. Слугу тер-Андраник вызвал ещё утром, и тот незамедлительно прервал свой нехитрый отдых и вернулся к господину.
– Тебя государь ищет, святой отец, – сказал он как ни в чём не бывало.
– Как ты умудряешься? – рассмеялся тер-Андраник. – Ещё ночью же, поди, в кабаке распивал.
Айк не понял шутки и ответил серьёзно:
– Меня царские стражники нашли, всё рассказали, я тебя в церкви искал, но там не оказалось, поэтому сюда пришёл, вот.
– Ну пойдём тогда… – священник не стал объясняться.
В зале уже стоял Абас.
– Севада государю шлёт поклон и благодарит за участие, – сказал царевич, оглянувшись на вошедших. – Однако в гости идти отказался и шлёт извинения.
– За что извиняется? – спросил царь.
– За то, что срочные дела княжества вынуждают его забрать своих людей и выдвинуться домой.
Все переглянулись.
– Ишь, деловой старик… – сказал царь едко и добавил: – Знал я, что соврёт, но надеялся всё-таки.
– Не самое страшное, – сказал тер-Андраник. – Хорошо, хоть на открытую ссору старик не идёт. Что ж, отношения с тестем придётся тебе заново строить, но могло быть и хуже.
«И ещё может», – подумал тер-Андраник, однако вслух решил пока не говорить. Приберечь для личного разговора.
– Хочу сам видеть, как они с лагеря снимаются, – сказал вдруг царь.
Перечить ему не стали, тер-Андраник, как и большинство присутствующих, был не прочь размяться. Вскоре кавалькада из десятка всадников уже неслась по улицам города. Ашот не имел при себе никаких символов царской власти, однако многие, узнав его, встречали радостным кличем. Праздник удался, и народ пока помнил об этом. Путь до городской стены не занял много времени, и ещё до начала вечерних служб в церквях царь и его свита стояли на крепостной стене, а Аршак Содаци важно, с расстановкой объяснял, где расположены чьи шатры.
– Люди Саака Севады стоят к западу – там уже почти не осталось шатров, вероятно, до заката выступят.
Если прищуриться, то глаза различали и фигурку самого Севады – он ссутулившись сидел верхом и его окружали вооружённые всадники, не меньше двух десятков.
– Беспокоится… – буркнул себе под нос тер-Андраник, вглядываясь в серовато-зелёную даль. Кажется, зрение его уже не так остро, как прежде.
– А там чьи шатры? – резко спросил Ашот Еркат, указывая на расположение гораздо ближе к воротам, также с западной стороны.
Обернувшись туда, Аршак помедлил сперва, но потом ответил:
– Это Цлик Амрам.
В лагере Цлик Амрама тоже шло движение. Сворачивались шатры, нагружались арбы, а воины и всадники явно готовились выступить в дорогу. Цлик Амрам принял решение. Он не стал осквернять кровью светлый свадебный праздник и отложил месть, но он уводил своих людей. Уводил их и уходил сам, не простившись с государем и не оставшись до воскресного дня, когда должно было окончиться торжество. Самого худшего удалось избежать, но едва ли это могло кого-то утешить. Амрам и Севада – соседи, размолвка с ними способна лишить Ашота почти всего Утика, оставив зияющую дыру в кропотливо собираемом союзе армянских княжеств. Восточная граница перестанет существовать, на радость ширваншахам, саджидам и соперникам дома Багратуни. Если это был чей-то замысел, то действовал он отменно.
Беда не приходит одна. Спустя пару дней, на излёте ночи, тер-Андраника разбудил стук в дверь. Его вновь вызывали в зал совета. Священнику сообщили, что на загнанной лошади прискакал едва живой гонец, его хотели сперва накормить и уложить спать, но он потребовал провести себя к царю.
Вести, что он принёс, заставили померкнуть горечь всех тревог, что занимали их прежде.
Князь Ашот Деспот с войском занял Двин и там, в главном городском соборе, возложил себе на голову царскую корону. Оную ему прислал востикан Юсуф, тем самым признавая Ашота Деспота государем всех земель армянских и даруя ему право низвергнуть с трона его непокорного племянника.