Но Ингвар уже и так неплохо понимал что и где – недаром он всю дорогу пялился в карту. Да и Двин оказался на порядок проще Константинополя, причём дело тут было даже не в размере. Просто здесь, казалось, народ жил куда более собранный: прямые улицы пересекались друг с другом под прямыми углами, образуя ровные четырёхугольники кварталов – всё это противостояло пёстрому беспорядку Ромейской столицы с её извивающимися улочками и хаотично разбросанными домами. Поневоле Ингвар сравнивал с Царьградом все виденные им города, и эта разнящаяся простота Двина его впечатлила. Широкая главная улица, по которой можно пройти через весь город, а если нужно, свернуть на улицы поменьше, но при этом не менее удобные, – о таком грекам только что мечтать! Заблудиться здесь было почти невозможно. Улицы шли параллельно одна другой, а глаз всегда цеплялся за какие-нибудь высокие строения-ориентиры. Прежде северянин никогда не встречал такого триумфа разума над древней человеческой склонностью жить как попало.
Хотя самая беднота селилась и вовсе за воротами, квартал, по которому они шли, в число богатых также не входил. Вокруг бугрились домишки из глины и песчаника, у порогов которых резвились чумазые запылённые ребятишки. К путникам и купцам они уже давно привыкли, поэтому на прохожих не обращали совершенно никакого внимания, да и прохожих-то было слишком много, особенно для города, в который гостей пускают крайне избирательно. Мальчишек больше интересовали торговцы фруктами, финиками и орехами, сидевшие под лохматыми кронами деревьев, ведь у них-то хоть можно было стянуть что-нибудь вкусное.
У окраины города домики стояли плотно, стена к стене, но ближе к центру они словно расправляли свои скрюченные плечи и согбенные спины – этажей становилось больше (впрочем, не больше трех), а вокруг вырастали ограды, увитые виноградом и какими-то красными цветами. Затем стали появляться и строения из туфа: особняки состоятельных людей, церкви, бани; чумазые ребятишки же, напротив, исчезали тем быстрее, чем богаче становилась улица.
С южной стороны за черепичными крышами блекло маячили в сумерках зубцы стен внутреннего кольца. Они были выше и пострадали от землетрясений значительно меньше, быстро их уж точно не возьмёшь… А если ещё бой закипит на улицах… Жаль этот чудесный город…
Они чуть не столкнулись с группой мужчин-магометан, те шумно что-то обсуждали, размахивали руками; стоящий у своей лавки гончар-христианин кивнул им: «Салам алейкум!», те, живо опознав знакомого, ответили учтивым длинным «Вааа! Ва-алейкум ас-саля́м ва-рахмату-Лла́хи ва-баракя́тух!»… Кто из них переживёт новую войну? Искренны ли они сейчас?
– Так мы и к утру не дойдём! – не выдержал Прокопиос, входить в город пешком ему было в новинку. – Так, вы ступайте по делам, как и условились, а я загляну к одному доброму другу – его дом ближе, чем эта проклятая площадь.
Он уже хотел распрощаться, но Ингвар поймал его за руку.
– Твои люди точно не проболтаются? – тревожно спросил северянин.
– Ваши слова сулят им выручку – это затыкает рот надёжней любых угроз, – ответил Прокопиос и скинул руку варяга с локтя.
Они с Василом остались вдвоём. Как и прежде, не говоря ни слова, они шагали вперёд, глазели по сторонам: на красивых женщин, бородачей-иудеев в долгополых одеждах, уличных воришек, снующих за спинами прохожих побогаче. Несколько домов, из указанных в списке, им встретились по дороге, воины в них не задерживались, передавали послание через слугу и шли дальше. Несколько раз они поворачивали в сторону внутренней крепости, после посещения очередного особняка они прошли двор насквозь и оказались с противоположной стороны, прямо у моста через ров. Несмотря на вечернюю темень, ворота оказались открыты, за ними возвышался собор святого Григория Просветителя, тот самый, в котором короновался Ашот Деспот, а рядом с собором ещё одно здание – судя по всему, прежде чей-то дворец, теперь перестроенный в мечеть.
Васил размашисто перекрестился на ромейский манер, кажется, ему до распрей меж церквями дела не было. Затем он толкнул Ингвара в бок, призывая идти дальше. Ноги гудели, а живот отвратительно тянуло с голоду, заветная рыночная площадь была по-прежнему далеко, и спасением оказалась небольшая харчевня, приветливо мигающая огнями масляных ламп.
– Зайдём? – сказал Ингвар по-гречески, нарушив их негласное молчаливое правило.
Васил тотчас кивнул, видимо, он хотел есть не меньше варяга, и они шагнули под запылённую литую вывеску. Внутри на них бросили несколько удивлённых взглядов, но свободные столы имелись, и никто не воспрепятствовал им сесть. Мигом подскочивший хозяин говорил по-армянски с явным говорком, который не опознал даже Ингвар. Из мяса оказались только жареные бараньи ребра, но голодных гостей это устроило, затем они потребовали ячменного пива, но хозяин их не понял.
– Пиво или вино! – раздражённо сказал Ингвар, изображая руками чаши с пенящимся напитком.