Благополучно добравшись до стены, Ингвар, в подтверждение словам Гишеро, увидел, что стены внешнего кольца смыкаются над водой арками, пока что открытыми. Вскоре на них поставят решётки и натянут от берега к берегу несколько цепей в оборонительных целях, но пока что проплыть под ними труда не составит. Стараясь не стучать подошвами, юноша спустился по камням к реке, скинул с себя одежду, связал её в узелок, на груди закрепил меч и кинжал и вошёл в воду. Вода оказалась прохладной, но не леденящей. За день она обычно нагревалась, но к столь позднему часу успела существенно остыть. Ингвар в своей жизни плавал в воде холодной по-настоящему, и сейчас он ощущал приятную свежесть, которую не испытывал уже давно и которая пришлась очень кстати после обильной трапезы с вином. Северянин одной рукой держал над водой узелок с одеждой, а другой мощно и в то же время бесшумно загребал, оставляя каменистый городской берег позади.
Лезвие топора украшали узоры, а рукоять была окована железом, Саркис вертел в руках оружие северянина и думал, какую же сноровку надо иметь, чтобы с ним управляться. Армянские пешие воины и сами бились топорами не хуже других, но это оружие одним своим видом вызывало молчаливое уважение. Саркис взял топор на хранение, когда Ингвар отправился в Двин, и теперь не рискнул оставлять его без присмотра, зная, сколько эта вещь значит для его друга.
Воины скучали. Отряд ждал в условленном месте, расположившись в небольшой пещерке, вблизи от дороги. Дозорные дни и ночи напролёт высматривали купцов и одиноких всадников, потому что, каким образом Ингвар явится назад, никто не знал.
В свой прошлый дозор Саркис здорово промок под разразившимся вдруг ливнем, и теперь он, переодевшись в сухую одежду и замотав ноги подбитым шерстью плащом, сидел у тлеющего костерка. А ведь Ингвар мог и не вернуться – эта мысль точно гвоздём царапала душу. Саркис старался её отогнать, но он уже не первый день и даже не первый год жил воинским ремеслом, и ему уже приходилось терять друзей. Он знал, что это тяжело, дни, в которые случались такие потери, из обычных и ничем не примечательных превращались точно в облупленные могильные плиты и торчали из прошлого, как будто из сердца. Саркис верил, что однажды он совершит постриг и наденет чёрное, удалившись от мира и его выматывающих потерь. Лучше потерять весь мир с его мирскими радостями сразу, остаться с Богом, чем вот так вот по одному терять близких людей. Здесь, в миру, где он вынужден убивать и смотреть, как убивают других, он всегда чувствовал, что не может остаться с Богом по-настоящему один на один. Страх смерти гнал его друзей в кабаки и в постели к доступным женщинам, на Саркиса же он действовал иначе. Юноша боялся смерти, боялся, что он умрёт вот так вот, на пути к Богу лишь наполовину.
Но с этим он не хотел и нарушать волю отца. А отец настаивал, чтобы Саркис не спешил с постригом, покуда ещё молод. Отец всю жизнь страдал от неуверенности, прав ли он был, послушав родителей и приняв сан так рано… Судьба распорядилась смешно, теперь он также силой своей родительской власти оберегал от поспешного решения сына. Случается, что, когда не хочешь расстраивать отца и мать, приходится расстраиваться самому. Но Саркис старался не падать духом; раз всё так вышло, значит, так нужно, монастыри никуда не денутся. Вернулся бы Ингвар.
Северянин стал Саркису другом. И Саркис в душе не переставал удивляться, ведь северянин, родившийся и выросший совсем в других краях, всё чаще казался ему совершенно своим, если не родным братом, то уж точно другом детства. Нет, конечно же, язычник во всём отличался от него – так казалось на первый взгляд, но за налётом внешних привычек и усвоенных с детства взглядов виднелась всё та же человеческая сущность, одинаковая у всех, которая и позволяет людям с разных концов ойкумены чувствовать друг друга братьями. Такие встречи давали Саркису уверенность, что Бог и правда приглядывает за ним, несмотря на то, что до монастыря юноша так и не добрался, Бог всегда знает, каких людей послать навстречу.
Вернулся очередной дозор – вестей о северянине не было. Зато все дороги полнились слухами о битве, отгремевшей где-то меж Двином и Еразгаворсом. Говорили, что Ашот Деспот разбил царя и победоносно возвращается в Двин, что Ашот Еркат попал в плен и его ведут по дороге с верёвкой на шее и изрезанным лицом, а то и вовсе, что он пал в битве. Другие же, напротив, говорили, что Ашот Деспот бежит с поля боя и жалкие остатки его воинства рассеяны едва ли не до ромейских рубежей. Кто же из напуганных рассказчиков прав, ещё предстояло узнать, однако вести, идущие с юга, казались куда более волнующими. Востикан Юсуф с войском пронёсся вихрем по землям Сюника и разорил их, дойдя, как говорили, до самого берега Севана. Это значило, что ждать помощи от князя Васака не приходится, а значит, и сил для штурма Двина может не хватить. Поэтому даже если Ашоту Еркату удалось разбить своего мятежного дядю, радоваться пока рано.