– Христиане… Считают… – покачал головой он. – Недаром тебя так любит наш славный тер-Андраник. От христиан и правда можно часто услышать, что надо просто сесть и молча ожидать свершения славы Божией. Да только удаётся это немногим из них. Стоит посмотреть хотя бы на нашего милого общего друга. Такие, как он… Как я… Мы не можем иначе, не можем сидеть и ждать. Да, мы знаем, что многое, если не всё, в этом мире обречено. Быть может, и наши старания в том числе. Тер-Андраник всегда учил меня непостижимости божественного замысла… Поэтому единственное, что у нас есть, – это личная возможность поступать правильно. Делать выбор, не прячась за высоколобыми рассуждениями всякий раз, когда его сделать необходимо. Быть может, наш враг – лишь песчинка перед лицом Божьим и перед лицом столетий. Но мы здесь, потому что знаем, что так правильно, а остальное – Бог рассудит. Он дал нам эту жизнь, такую, какая она есть, дал нам любимых людей и нашу землю. Мы видим этот мир лишь своими глазами и не знаем, как его видят наши враги, поэтому отвечать можем только за себя.
Теперь нам некуда деваться. Мы – взявшие в руки мечи. И нам уже не вложить их в ножны, даже если в итоге единственным, что нам останется, будет лишь мрачная уверенность, что мы поступили правильно. Это знаю я, это знал отец. И он, и я предаёмся Божьей воле, но не Божья воля делает трусов трусами, а предателей предателями. Этот выбор каждый из нас делает сам.
Ашот выдохнул и сглотнул накопившуюся слюну.
– Вот это уже похоже на разговор с другом, – задумчиво проговорил Ингвар. – В твоих словах я услышал отголоски молний Тора…
– Христиане куда больше похожи на язычников, чем кажется, – Ашот стукнул по стволу дерева перстнем. – Просто христиане выбрали себе другой идеал, пусть и недосягаемый. «Невозможное человекам», – говаривал тер-Андраник в таких случаях.
Ингвар кивнул, всматриваясь вдаль окаменевшим взглядом. Затем он сделал глоток из чаши – этот краткий разговор заставил горло пересохнуть. Северянин почуял в нём то же противоречие, что в Псалтири и христианских речах о милосердии.
– После таких слов и в бой идти приятнее, – сказал он наконец.
– Мой отец знал обо всём этом, потому и бился до конца…
– Наши отцы погибли достойно.
Вновь повисла тишина; переходить теперь к каким-то пустяковым вещам казалось не с руки. Ашот Еркат дружески хлопнул Ингвара по плечу.
– Пора возвращаться в лагерь.
На обратном пути царь был весел, шутил, разговаривал с воинами и даже пел песни. Развеселился и Ингвар, среди ратных людей ему дышалось легче, нежели чем на мирных пирах. Да и Ануш здесь вспоминалась меньше; когда он только прибыл и узнал, что девушка гостила в лагере, он долго надеялся, что вот-вот тер-Андраник передаст ему от неё хоть что-нибудь – письмо или хотя бы прощальный дар. Но не дождался. Поэтому он запретил себе думать о ней и твёрдо решил жить дальше, оставив эту историю позади.
Лязгали шестерёнки петробол, как будто кто-то водил остриём копья по каменной кладке; потом команда «р-раз», и камень, перекатываясь, летел темечком в городскую стену, кожаная петля, в которой он прежде покоился, прощально махала ему вслед. Всюду стучали топоры, гвозди впивались в дерево, строились осадные башни, лестницы и черепахи для штурма, укрытия покрывались досками, дублёными шкурами, листами железа. Царский инженер Авет метался между работниками и за два дня успел растерять остатки голоса, что старался возместить, неистово размахивая руками.
Ашот Еркат замкнул кольцо вокруг Двина, и город оказался в осаде. Городские стены на наиболее слабых участках защитники завесили сетями и матерчатыми полотнищами – чтобы смягчить удары камней. Но оставались и открытые места, в том числе те, где кладка пострадала от землетрясений, туда снаряды летели вдвое чаще. Как рассказывали беженцы и схваченные на подступах к городу вражеские воины, многие оставили Ашота Деспота и предпочли бежать из города до начала осады, но многие и остались. Сейчас за крепостными зубцами стояли армяне, арабы, курды, встречались даже евреи, впрочем, большая часть всех их соплеменников предпочитала оставаться в своих домах. Горожане знали, что смена одного Ашота Багратуни на другого не привнесёт разительных перемен в их жизни. Более других это понимали евреи, им не было никакого дела до распрей между христианами и мусульманами, поэтому, пока в город летели камни, они молились за свою торговлю. Арабы же с курдами справедливо полагали, что коронованный Юсуфом Ашот Деспот будет в случае победы более благосклонен к последователям пророка, чем молодой «Хадид» (араб. «железный»), прославившийся своими победами над мусульманами. Армяне Двина в большинстве своём тоже хотели мира, но десятилетиями они видели, как на городских площадях казнят христиан, а над стенами вывешивают их головы, и Ашот Еркат среди многих был почитаем как долгожданный отмститель. По городу стали расползаться осторожные шепотки сплетен, а люди бросали друг на друга подозрительные волчьи взгляды.