– А затем, что это единственный путь свободной встречи с Ним, однако с которого ты можешь в любой момент свернуть, если передумаешь! Это возможность прикоснуться к тому, каким человек был в божественном замысле… Знаешь, я могу много рассуждать и объяснять, что тут к чему, но, пожалуй, это будет бессмысленно. Потому что Причастие – это тайна и дар. Когда тобой будет двигать нечто большее, чем праздное любопытство, Бог откроет тебе это и без меня. Один ромейский мудрец говорил, что есть вещи, о которых бессмысленно говорить с язычниками, так что вернёмся к этому вопросу, когда на твоей шее будет висеть крест.
– Вот так отповедь! – присвистнул Азат. – Ну, как тебе такое, северянин?
Ингвар усмехнулся и накинул на плечи плащ, к вечеру становилось зябко.
– Этому искусству он явно учился у своего отца, отповедям, я имею в виду. Что ж, предоставим христианам хранить их тайны.
Тон Саркиса его немного задел, и словно в отместку он добавил:
– Самой главной вашей тайной, должно быть, является то, что за словами о милосердии вы прячете Бога, который на деле зол и жесток, отсюда и такое различие между вашими словами и вашей жизнью.
От таких слов даже лежащий на кожаной подстилке Вараздат выплюнул изо рта травинку и жадно уставился на спорящих. Саркис вспыхнул и раскраснелся, до выдержки тер-Андраника ему было ещё далеко, но он всё-таки сумел себя обуздать и произнёс:
– И из чего человек с топором пришёл к таким выводам?
– Человек с топором читал ваше Писание, половина его книг полнится кровью похлеще, чем саги наших скальдов.
Саркис, казалось, выдохнул. Он точно ожидал совсем других слов, уже совсем спокойным голосом он продолжил:
– Кажется, ты, мой друг, допускаешь одну из любимых христианских ошибок, – это звучало настолько по-проповеднически, что Азат демонстративно зевнул.
– Ты смотришь и видишь христианство без Христа, – говорил тем временем Саркис. – Самая большая ошибка – не видеть разницы между Ветхим и Новым заветами, не проводить огненную черту между миром до Христа и после. Я думаю, что все, кто говорил с тобой прежде о нашей вере, допускали эту ошибку.
– Так уж и все? – язвительно спросил северянин.
– Ну кроме отца, разве что, – спохватился Саркис.
– Вот-вот. Но в чём разница-то, в конце концов? Бог, что ли, поменялся?
– Мир поменялся, люди поменялись.
В этот миг ветер донёс до них молитвенное пение с другого конца лагеря, оно перемешивалось с лязгом петрибол, ударами камней и треском огня.
– Мы слушаем Бога в меру нашего разумения, – Саркис указал жестом на всех сидящих и махнул рукой вдаль. – Возможно, что ошибки, которые мы приписываем Богу, коренятся именно в нашем разумении… У нас есть слова Ветхого Завета, в котором Бог открывался людям в меру их разумения, и есть слова Нового Завета. Он другой, и хотя не отменяет заповедей прежних, заставляет взглянуть на них по-новому. Через новый закон – те самые милосердие и любовь. Словом… Я плохо сказал, отец бы лучше справился… Так что задай этот вопрос и ему при случае, будь добр.
Ингвар задумчиво глядел поверх верхушек шатров, в сумерках ставших чёрными, и стягов владетельных князей, тоже растерявших цвета без солнечного света. Где-то рядом кузнец чинил оружие и священник читал молитву к Богородице.
– Да нет, – вздохнул северянин. – Всё это могло бы и убедить меня, не говори ты мне это накануне того, как пойдёшь убивать христиан.
Беседа затихла, молитвенные звуки лагеря тем временем сменились хохотом и шутками воинов у дальних костров. Держать себя в духовно собранном состоянии перед опасностью могут немногие, большинству же нужна возможность отвлечься и отвести душу. Излишняя серьёзность может убить ещё прежде сражения.
– Когда войдём в Двин, отправимся в одно местечко, где просто волшебно подают баранину, – Азат решил дать разговору новое русло. – Хозяин там мусульманин, конечно, но такого я нигде не ел, надеюсь, его не разграбят до нашей трапезы.
– Царь грабить запретил, сказал, мол, кто хоть одного петуха без спроса возьмёт, того он будет считать его личную собственность ограбившим, – Вараздат встал со своего лежбища и протёр кулаками глаза.
– Смело это – воинов без добычи оставлять, но, боюсь, недальновидно…
– Город жаль, царь не хочет, чтобы его запомнили как того, кто разграбил древнюю столицу, – сказал Саркис.
– Ночью будут бить по ней шарами, пропитанными горючим варевом, видать, что его запомнят как того, кто сжёг, царь не боится, – поморщился Азат. – Так или иначе, но, надеюсь, та харчевня не пострадает, страсть как хочу баранины!
Ингвар вспомнил, как и они с Василом ошиблись дверью, что едва не стало роковым. Интересно, как болгарин там? Сдержал ли он своё слово или просто перерезал врагу глотку из алчности, судя по его облику, могло быть как угодно… А Иса… Бедняга, каждая встреча с Ингваром заканчивается для него печально. Знать бы, в городе он или Мансур увёл свой отряд. Это, пожалуй, могло бы прояснить многое, в обречённом городе во главе с проигравшим армянским князьком наиб не остался бы.