Расталкивая воинов, ожидающих назначенного на следующий день штурма и изобретающих себе покамест занятие, по лагерной грязи к царскому шатру шёл Абас Багратуни. Он застал брата одного, сидящего, опустив голову на стол, с начертанным замыслом осады, – сказывалась проведённая без сна ночь.
– Надо поговорить, – сказал Абас, без приглашения проходя внутрь.
– Говори, брат, – ответил Ашот, он таращил на гостя свои воспалённо-красные глаза, что выглядело довольно жутко.
– Дурные вести из Сюника: Юсуф разбил князя Васака и движется из Сисакана дальше.
Ашот вздохнул, потёр пальцами виски и произнёс:
– Серьёзно ему досталось? Почему гонец ко мне не пришёл?
– Это не его гонец, я посылал своего человека, чтобы он там ухо востро держал, вот сегодня и прискакал утром. Говорит, что Сюниды сохранили войско и отступают в Хачен, объединиться с Сааком Севадой.
– Ясно. Значит, трястись от страха пока рановато, – устало глядя точно сквозь брата, проговорил Ашот Еркат.
– Ты всегда так говоришь, но когда ты наконец поймёшь всю опасность, будет уже поздно, – Абас же глядел тревожно, исподлобья.
Д-д-дух – раздавались глухие стуки камней, бьющихся о городские стены.
– Трястись от страха?
– Нет, принимать меры.
– И каких же мер ты ждёшь от меня, братец?
Абас как будто замялся, но потом сказал уверенным голосом, с расстановкой:
– Мы должны отправиться в Хачен.
– Ты в своём уме, Абас? – вскинулся Ашот Еркат. – Мы разбили дядюшку, если дадим ему сейчас опомниться, то победа будет напрасной!
– Если арабы победят на юге и на востоке, то все прежние победы будут напрасными, – по-прежнему спокойно ответил Абас.
– Разбить арабов, избавившись от узурпатора и внутренних неурядиц, будет куда проще. Нам надо всего лишь сделать это быстро.
– В этом-то я как раз и сомневаюсь. Задержимся хоть на неделю и не успеем оглянуться, как арабы прорвутся через наших союзников и отбросят нас назад. И тогда в нас вцепятся и ширваншах, и эмир Малазджирда, будь уверен, не говоря уже о Гагике Арцруни. Если же мы отправимся на восток, то не только легко отбросим Юсуфа назад, но и избавимся от тени, пробежавшей между тобой и твоим тестем, восстановим союзы…
– Нам не создать ни одного прочного союза, покуда у нас за спиной узурпатор.
Абас вздохнул и покачал головой.
– Тогда не снимай осаду, оставь шесть тысяч здесь, а с десятью выступай в Хачен! Или оставайся здесь с десятью, а меня отправь к родичам на восток с остальными! – вскричал царевич с запалом.
– Завтра мы пойдём на приступ, – непреклонно проговорил Ашот. – И завтра мы возьмём город, потом же немедля отправимся на восток.
– А если не возьмём? Если штурм не удастся?
– Тогда мы снимем осаду и отправимся на Юсуфа, обещаю тебе.
Абас обрадовано обнял брата.
– Ты упрямый, как ишак, но это хотя бы что-то!
– Сам ты ишак… абхазский, – усмехнулся в ответ царь.
– Я не абхазский, – серьёзно ответил Абас.
– А какой ты?
– Скорее айраратский.
– Так айраратский ишак ещё хуже! – рассмеялся Ашот Еркат так задорно, что и Абас не смог удержаться.
Эта краткая вспышка веселья пронеслась меж ними, как отзвук детских дней, когда они играли вдвоём под стенами Еразгаворса и с завистью провожали глазами всадников их отца, царя Смбата, разлетавшихся во все концы страны… Через мгновение оба вновь стали серьёзны и толща военных забот вновь взгромоздилась на их плечи.
– Я не хочу снова платить жизнями своих людей такую цену, – сказал Абас, направляясь к выходу.
– Я не допущу, чтобы повторилось так, как на Ахуряне.
Абас коротко кивнул.
– И поспи, брат, в битву нельзя идти с такими глазищами.
Абас скрылся за пологом шатра, скрипнуло кресло, Ашот вновь склонился над столом.
По обе стороны крепостных стен служили литургии и молебны, воины-христиане причащались и выстаивали на ногах многочасовые службы – близость смертельной опасности делала несущественной усталость плоти. Ингвар чувствовал разливающийся по лагерю сладковатый запах ладана и с задумчивым видом точил топор.
– То есть вы сегодня ели вашего Бога? – спросил он у друзей, когда в сумерках они присели у костра.
– А ты хоть что-нибудь можешь пропустить мимо ушей без своих дотошных вопросов? – недовольно покосился на него Азат.
Вараздат промолчал, в богословских беседах он был почтительным слушателем, но не участником. Тер-Андраник служил службы и принимал исповедь, как и все священники в лагере, даже давний знакомый Ингвара тер-Погос прибыл из Вагаршапата с той же миссией. Ввиду отсутствия отца труд разъяснителя догматов и Писания взял на себя Саркис.
– Да, если тебе хочется говорить об этом именно такими словами.
– Звучит жутковато. Зачем Он так с вами? Говорит про милосердие, но заставляет пить кровь…
– Ты, ей-богу, научился играться словами не хуже монастырского писаря, – снова встрял Азат.
– А что тут немилосердного? Людям несвойственно пить кровь и есть плоть, и Он даёт её нам под видом хлеба и вина, очень даже милосердно… – Саркис говорил спокойно, подражая отцу.
– Но зачем?