Ашот Еркат, взяв себе полторы тысячи воинов, остался в лагере, чтобы ударить туда, где враг окажется слабее. Он был готов кинуться с киркой в образовавшийся пролом, взбираться на стену под кипящей смолой, собственноручно раскачивать таран, но его долг – руководить и сохранять хладнокровие. Отдав основные распоряжения, он с завистью смотрел, как его воины, знатные и простые, проверяют оружие, надевают шлемы, истово крестятся. Они скоро окажутся в горячке боя, и волнения останутся позади, будет не до этого, а он будет наблюдать, как они гибнут. Ашот Еркат чертовски не любил быть наблюдателем. Также в запасе оставили и всадников из Гардмана, их разместили в виду крепостных стен, чтобы враг видел их и не мог действовать свободно.
Ингвар, Саркис и Азат шли вместе с Аршаком Содаци на Северные ворота. Северянин облачился в кольчугу и укрыл голову шлемом, помимо своего легендарного топора он взял и короткий меч, подаренный ему Ашотом Еркатом, а за плечами закрепил щит. Оружейник предлагал ему надеть ещё и пластинчатый доспех, но он отказался, так же как и Саркис. Зато не стал скромничать Азат. На нём был доспех, из-под которого виднелись кожаные птеруги ромейского образца, а на ногах блестели наголенники.
– Ты Трою осаждать собрался? – с издёвкой спросил его Саркис. Они с Ингваром ограничились тем, что попросили оружейника вшить себе в каждый сапог по железному пруту – неплохая защита от рубящих ударов и куда меньше сковывает движения.
Несколько тысяч воинов застыли вокруг громоздкого тарана, подобного диковинному зверю, укрытому множеством шкур, дерева и железа; наготове они держали лестницы, чтобы не дать врагу спокойно защищать ворота со стен и башен. Ашот Еркат верхом, с непокрытой головой объехал ряды, Ингвар проводил его взглядом, а затем до варяга донёсся его зычный голос:
– Воины! Вы узнаёте меня? Или трясётесь от страха? Нет! Это не про вас, я знаю! Я знаю, что вы узнаёте своего царя, клятвой которому связаны, но сегодня я зову вас в бой не ради неё! В какой-то сотне шагов – наша древняя столица, я отсюда вижу блеск крестов на куполах церквей, чувствую запах крови мучеников, что сложили здесь свои головы от нечестивых рук. А вы? – раскатисто прокричал царь. – Вы чувствуете?!
– Да! – заревели воины, стуча оружием по щитам.
– Посему я зову вас в бой не ради ваших клятв, а ради крови мучеников, что текла по этим камням! Ради истлевших и облупленных ветром голов христиан, что воздевались над этими стенами, ради памяти моего отца и вашего царя, пригвождённого здесь ко кресту! Сегодня до заката я войду в город вместе с вами, но не для грабежа и наживы, а во имя нашей совести и чести. И когда, покрытые кровью и копотью, мы вознесём молитву и попросим Бога простить наши грехи, я верю: Он ответит! Я верю: с нами сейчас апостол Варфоломей и Пресвятая Дева, отец наш, владыка Григорий и святые девы Рипсимэ и Гаянэ, святой Вардан и святой католикос Вртанес! Вам предстоит биться и с теми, кто зовётся христианами, но это ложь – они предали Христа и хуже магометан!
Ингвар слушал эту речь, и образы из прочитанных текстов и историй тер-Андраника проходили перед глазами. Как сражавшийся за персов эллин Ксенофонт, так и язычник Ингвар идёт сейчас сражаться за христиан. Против христиан же… Люди важнее идей, эллины выбрались из самого сердца персидской державы, потому что бились друг за друга. И здесь воины, несмотря на жаркие слова царя, будут биться за товарищей, стоящих рядом.
По знаку бойцы двинулись к стене, лишь только они оказались достаточно близко, как из крепостных бойниц на них обрушилась лавина стрел. Штурмующие прикрывались щитами, несколько десятков прятались под черепахами; лучники штурмующих, засев за переносными деревянными укрытиями, начали бить по стенам. Стреляли они прицельно, для этого остались только лучшие из лучших, их стрелы, подобно хищным птицам, залетали меж крепостных зубцов, поражая воинов в незащищенные лица, пробивая кольчуги и отпугивая малодушных. Но на стенах были готовы к встрече: грелись котлы с кипящей смолой, готовились зажигательные растворы, камни и специальные скользкие составы из жира – последние должны были привести лестницы в состояние, негодное для подъёма.