– Я сюда и не возвращался.
Он провёл морщинистой старческой ладонью по глазам и осушил чашку вновь.
– Когда добрёл я до своей деревни, она дальше, в Хачене была, то ничего уж кроме головёшек обугленных не нашёл. Ни деревни не нашел, ни людей. Ни отца с матерью, ни сестёр, из трёх братьев один только выжил, и то, как узнал он, что из всей семьи только мы с ним и остались, так чуть умом не тронулся. Ну а я – я ж хотел жениться, да вот Ануш…
– Невесту Ануш звали? – вздрогнул Ингвар.
– Да, так и звали, я всё пытался узнать, может, жива и в полон её увели, да не вышло ничего, искал, да не нашёл.
Старик остановился, он вновь смотрел куда-то сквозь Ингвара, но глаза его, напротив, теперь поблекли ещё сильнее.
– Потом вот сюда пришёл, корни пустил, да видишь, как крепко, до сих пор держусь, – усмехнулся он наконец.
Ингвар молчал, он понимал, что какие б слова ни выбрал, всё равно будет звучать неискренне.
– Ну что, стало тебе легче? – спросил Варужан.
– Стало, – соврал Ингвар.
Ночью, лежа на постели, Ингвар слушал, как за стенами дома лупит по плетню и дорожным камням дождь. Кровля набухала влагой, и воздух в гостевой комнатке становился сырым и холодным, северянин всё ворочался под кисло пахнувшей овчиной, раздумывая об услышанном. Тревога вновь ударила в его душу, как некогда таран в двинское ворота; тревога – вечный спутник тех, кто потерял своих богов и не обрёл ничего взамен. Тревога может на время спрятаться, она может быть незаметна со стороны, но всякий раз она способна вновь выползти на свет и обрести силу даже от незначительного удара. Ингвар отогнал тревожные мысли. Все, кто стал ему близок, свою судьбу выбрали сами, так пускай же примут её.
Наутро вновь светило солнце, в его лучах серо-коричнево искрилась прибитая дождём пыль. Северянин облачился в свою дорожную одежду, с облегчением ощутив, что за ночь она высохла и ему не придётся преть в мокром. Варужан вышел проводить его один, Ингвар так и не увидел никого из его домашних. Старик дал ему всякой снеди и напутствовал словами:
– Поезжай осторожно, лучше уж голову сбереги, а дело твоё подождёт, если что.
Пароху он напоследок сунул в зубы ещё одну морковку.
Ингвар поклонился, поблагодарил хозяина за постой и сел в седло. В своей комнате на лавку он положил три серебряных дирхема; зная, что дед ни за что не захочет взять, северянин решил их просто оставить, когда найдут – он уже далеко будет. Пустив коня шагом, Ингвар спокойно выехал из деревни. За плетнями жители уже давно начали работу, но на юношу никто внимания не обратил.
Ингвар ехал щадя коня, но и не слишком медленно, в общем, так, как ему было удобно. По сторонам то горы скребли облака вершинами, то разливались желтеющие луга, по которым плясало солнце. Небесные тени бежали по земле, обгоняя всадника; в небе порой северянин замечал парящих орлов, о человеке вокруг напоминали лишь редкие хачкары, хотя Ингвару и казалось, что эти кресты породила сама здешняя земля. Весёлые быстрые речки северянин переходил вброд, после обсыхая возле огня; жары больше не бывало, а воздух иногда становился таким свежим, что напоминал Ингвару родные места. Одолеваемые пространства юноша коротал в беседах с самим собой, изредка привлекая в качестве собеседника Пароха. Конь слушал внимательно, но ничего не отвечал, однако по глазам животного Ингвар читал, что новый чудной хозяин ему нравится.
Земля была пуста, то ли здесь никто и не жил, то ли люди сбежали от нынешней или прежних воин. Здешние люди знали много жестокости и крови, хотя «А где не знали?», – думалось Ингвару. Отец ушёл из родных земель почти мальчиком из-за кровной вражды, но и в Ладоге, и в Новгороде, и в Киеве, и в дикой степи, и в Царьграде всё сплошь одно и то же, люди кровь, что водицу, льют. Где-то меньше, где-то больше, однако льют-то везде. Но язычники научились этому радоваться и даже находить в этом счастье, а христиане плюются, «мир во зле лежит», говорят.