Ингвар вдохнул ночной прохладный запах осени и двинулся к стойлам, там он дал Пароху несколько кусочков хлеба и завалился в стог сухого сена, укутавшись потеплее. В кармане он мял взятый для чтения со стола оплавившийся огарок свечи; себя он чувствовал таким же огарком, услышанное за ужином помяло его, словно чьи-то грубые немытые пальцы. Он прекрасно знал и раньше, что найти в этих краях безопасный уголок теперь нелегко, а ещё сложнее до него добраться, особенно женщине. Но неприступный Смбатаберд внушал ему доверие, признаться, у него на душе отлегло, когда он узнал, что Ануш и Ани отправились именно туда, а не в столицу. Воинства Хачена, Сюника, Геларкуни и неприступные стены надёжнее почти что брошенного Еразгаворса, да и Ашот Еркат, покончив с мятежом дяди, вцепился бы в глотку Юсуфу со всей силой. Но провал под Двином перевернул всё с ног на голову, идти на выручку Смбатаберду было теперь некому, и защитникам оставалось надеяться лишь на крепость стен и остроту своих мечей. Ингвар убеждал себя, что его помощь в ширванских делах поможет и остановить Юсуфа, причём плод её окажется куда более долговечным, чем если он останется махать топором. И всё-таки мысли о призрачности таких ожиданий не давали ему покоя – с каждым днём пути северянин всё яснее сознавал размах поражения Ашота Ерката. От царя отвернулись вассалы, от него уходили воины, а на древнем двинском престоле сидел его родич, который, в конце концов, устроит нахараров не меньше, чем сын царя Смбата. Чем бы ни обернулась поездка Ингвара к Энунду, это не поможет осаждённому Смбатаберду. Даже если Ашот Еркат сумеет поправить свои дела, для них это будет слишком поздно.
А в Смбатаберде оставалась Ануш. Как Ингвар мог уйти к морю, не зная даже, жива она или нет? Выбросить любимого человека из головы сложно, но ещё сложнее попросту бросить его, оставить в смертельной опасности и потом до самого конца жизни гадать, а спасся он или нет. Воск меж пальцев Ингвара совсем размяк, северянин чувствовал себя не лучше. Что ему оставалось делать теперь? Задача, за которую он взялся, велика, но и боль, перемешанная со злостью и коптящая его душу едким ядовитым дымом, не меньше. Уснуть бы, да не выходило, почитать Псалтирь – прихваченный со стола огарок пришёл в полную негодность, темень разогнать было нечем. Ближайший рассвет принесёт Ингвару необходимость тяжёлого выбора. Воспоминания обо всём разом одолевали, не давая вздохнуть, северянин вспоминал последний разговор с Ашотом Еркатом, рассказ старика Варужана, недавние затрапезные пересуды убийц и Ануш. Он больше не сдерживал воспоминания об Ануш, и только они прожигали густую темень, ночную и душевную, подобно той звезде, что привела восточных мудрецов к тем бесценным для христиан яслям.
Ингвар ворочался, сено под ним кололось и уже не казалось таким мягким, в конце концов усталость взяла верх и северянин заснул. Во сне ему виделся разбойник с крестом из харчевни и он всё говорил: «Езжай и ты в Дамаск, езжай в город», а за спиной у него горело тёмной синевой ночное небо и блестели серебряным шитьём звёзды. Когда первые лучи солнца стали пробиваться через щели меж бревнами конюшни, северянин проснулся, оседлал коня и поскакал на юг, к Смбатаберду.
Парох, за последние дни привыкший двигаться неспешно, выказывал некоторое удивление резкой перемене в хозяине. Ингвар гнал коня что было силы, делал короткие передышки, чтобы тот не валился с ног, и снова скакал во весь опор. Верхом он пролетал через горные речки, лески, лысые холмы и травянистые горки; северянин не знал точного пути, только направление, но людей встречалось немало, они подсказывали. Теперь попадались не только воины, но и арбы с женщинами, детьми, стариками и нехитрыми пожитками – спасаясь от войны, много не заберёшь. Ингвар придерживал коня и вглядывался в лица бегущих, надеясь найти среди них знакомое, но безуспешно. Рубахи, кафтаны, халаты, платки, штаны; хмурые брови, сжатые рты, серьёзные глаза и ни единой близкой черты…