На вопросы северянина беженцы отвечали скупо, смотрели на него, как на выжившего из ума. Он один ехал на юг, когда все бежали оттуда. Пробыв в седле до темноты, Ингвар свернул с дороги, развёл костер и завалился рядом с ним. Долго он следил остановившимся взглядом за колдовским плясом искр; голова болела, точно через правый висок из неё хотел выбраться цверх с молотком. Ингвар уснул, но спал беспокойно, наутро он проснулся весь в поту с по-прежнему раскалывающейся головой, да ещё и живот крутило. Варяг вновь сел верхом и понёсся по дороге, Смбатаберд был совсем близко. Встречный люд рассказал северянину, что крепость пока держится, хоть и в осаде. Это взбодрило его. Однако вскоре ему поведали и о пришедшем не так давно царском отряде, основная часть которого отправилась на прорыв к крепости, а другая, в которой остались женщины, раненые и больные, должна была двинуться обратно, искать места менее опасные. Говорили, что вторая часть отряда оказалась зажата в одной из местных деревенек, у которой и названия-то никто вспомнить не мог. Утверждать наверняка, что сталось с теми людьми, никто не брался, но дорогу Ингвару указали.
Путь пролегал вдоль небольшой речушки с каменистым берегом, проехав некоторое время в раздумьях, северянин выбрал раскидистое дерево на возвышении и остановился. Он снял с коня сумки, спустился к воде и начал разбирать булыжники, пока не образовалась вместительная яма, туда он положил всё серебро, кафтан с зашитыми монетами, подаренный Ашотом Еркатом меч. Насчёт книги Ингвар долго сомневался и в итоге класть её в тайник не стал. В такой близости от воды она попросту размокнет и придёт в негодность, а на поиски другого места для тайника времени не было. Уважение варяга к книге за месяцы чтения возросло многократно, и он решил, пусть уж лучше она достанется кому угодно, но будет жить, а не раскисать навеки под камнями. Ингвар вновь спрятал свёрток с книгой в сумку, затем облачился в кольчугу, сел в седло и направился в сторону деревни.
С того самого утра, как он выехал из постоялого двора к Смбатаберду, он пребывал в возбуждённом состоянии ума, при котором невозможно никакое последовательное и глубокое размышление. Мысли сменяли друг друга, как пролетающие в скачке мимо кусты и деревья; юноша вглядывался в лица людей, следил за петляющей дорогой, и единственным сильным образом в его сознании все эти дни была сжатая до крови из-под ногтей рукоять топора.
И вот, показалась деревня, сколько их было, сколько безымянных селений Ингвар уже оставил позади, во скольких ел хлеб и находил ночлег… Судя по тлеющим углям домов и заборов, здесь ему уже не найти ничего, кроме крови и золы. Деревенька сугробом тающего грязноватого снега сползала в лощину; глядя сверху, Ингвар видел, как меж домов снуют вооружённые люди, кажется, арабы, он насчитал десятка два и сбился. Дозоров на въезде он не встретил, да и в целом на него даже не обратили внимания, арабы занимались своими делами. Чтобы и дальше избежать лишних взглядов, Ингвар спешился, кинул наземь плащ, оставшиеся вещи и пошёл к центру деревни. Повсюду лежали мёртвые тела: воины, старики, женщины; смерть в своей свистопляске прибирала всех, оставляя без внимания такие глупости, как возраст, пол или сословие. Победители собирали добычу: искали драгоценности, собирали мечи, стягивали с воинов кольчуги. Три араба сцепились между собой за новенькие, без царапинки сапоги одного из павших; ещё двое перебирали домашний скарб на пороге чьего-то жилища; какой-то юнец притулился на пеньке у околицы с окровавленным мечом на коленях и переводил остекленевшие карие глаза от одного мёртвого тела к другому.