После разговоров Ингвар всегда заходил в церковь, если была лавка, он садился на лавку, если её не было, оставался стоять посередине, куда, пересекаясь, летели из-под купола лучи света. Под церковными сводами в тишине и спокойствии он думал, куда им отправиться дальше, где искать, на какие дороги повернуть и куда Ануш могла отправиться прежде всего. К Богу он не обращался и здесь, но считал это чем-то вроде подтверждения, что он своему решению не изменил. Рори же тем временем всегда садился во дворе и требовал подать себе ковшик воды и кусок хлеба. Монахи не отказывали, а Рори жевал и начинал под нос, но слышно приговаривать что-то на арабском. При этом он всегда следил за действиями и лицами слышавших это монахов; те косились на него, конечно, но сильного беспокойства не выказывали. Для Рори это стало любимым развлечением, и, когда они покидали монастырь, отпуская его в своё вековое нездешнее спокойствие, варяг с преувеличениями рассказывал другу о том, как плевались и зыркали на него «эти самые христиане».
– Мрачноватые всё-таки люди, – рассуждал он однажды после очередного монастыря. – Но ты, Инги, уже и сам не лучше… Ты, однако, удивительно быстро позабыл все пугавшие тебя в этих людях противоречия. Не говоря уже о запретах.
Наконец-то выдался погожий денёк, Ингвар радовался нежданному теплу, и ему совсем не хотелось спорить.
– Противоречия остались, где и были, – он расстегнул застёжку сырого со вчерашнего дня плаща и перекинул его через круп коня. – Просто я понял, что не это главное. Стоит осознать, что христианскому Богу есть дело именно вот до тебя, и противоречия тут же тускнеют, становятся неважными.
– И что, есть их Богу до тебя дело?
Ингвар не ответил, он взглянул вверх, а там сквозь остатки древесной листвы на него, прищурившись, смотрел озорной жёлтый глаз солнца. Листья и ветки обрамляли его, отчего казалось, что смотрит этот глаз именно на него. Затем жёлтые кроны деревьев расступились, и северяне въехали на возвышенность; солнце снова светило для всех, будто говоря Ингвару: «Никому не рассказывай».
Четырнадцать дней Ингвар и Рори носились по разбитым дорогам, голым скалам и пустым деревням, пятнадцать ночей они спали в сырых травах и брошенных жилищах. И вот, пришёл день, когда Рори должен был отправиться по дороге на Ширван. Оба друга всё больше мрачнели, чем ближе становилось расставание, но к прежним спорам уже не возвращались. Знали, что это необходимо. Ингвар мрачнел ещё и потому, что зажёгшаяся было надежда с каждым днём угасала. Рори силился его приободрить, да только запас его шуток и вопросов успел истощиться. Переночевав на том самом постоялом дворе, где Ингвар слышал разговор головорезов, северяне вывели коней к развилке, откуда каждому предстояло отправиться в свою сторону.
– Грустно, – вздохнул Рори. – Но могли ж и вовсе не встретиться, верно?
– Верно, – кивнул Ингвар.
– Я всё думал: так виноват перед всеми вами, ввек не оправдаться…
– Теперь оправдаешься.
– Перед собой бы оправдаться.
Чем ближе друзья, тем сильнее чувство скованности, если оно вдруг меж ними возникает. Ингвар кашлем прочистил горло, а затем неловко тряхнул Рори за плечи.
– Если ты мне чем задолжал, то теперь вернул с лихвой. За отца говорить не буду, да и права такого не имею. Но кто знает, может, ты и сам его встретишь ещё…
Рори затянул пояс потуже и поправил ножны с мечом; глядел он серьёзно.
– А если встречу, чего от тебя передать? – спросил он.
– Передай… – Ингвар замялся. – Передай, что если вы встретились, то и мы с ним, значит, встретимся.
Личные послания тяжело доверять другому человеку, наверное, поэтому и придумали буквы и чернила. Но Ингвар знал, что выбирать уже не приходится.
– Что люблю его, тоже передай.
Он сам не понимал, почему так тяжело даются ему эти слова, почему, чувствуя это всем сердцем, не мог он это выразить. Образ отца шёл с ним во всех его приключениях, хороших и плохих, в нём Ингвар черпал силы и вдохновение, когда потерял своих богов, и как бы ни сложились теперь дела с христианским Богом, образ отца всегда останется в его сердце.
– Скажи, что люблю его, – повторил он ещё раз с особенной чёткостью, больше для себя, чем для Рори.
Ингвар оставил себе только кафтан с зашитыми монетами, всё остальное серебро отдал другу. Поговорив так коротко, они сели верхом и, не оглядываясь, поскакали каждый своей дорогой. В сердце Ингвар чувствовал странное смешение тревоги и лёгкости. Тревоги о близких и лёгкости, что он сделал выбор и теперь пути назад у него нет. Отдав Рори свою ношу, Ингвар теперь знал: он больше не даст связать себя, он оставил всё это, чтобы отыскать Ануш, и он будет её искать. Он обойдёт державу арабского халифа до самых Синих земель, если потребуется, нагрянет на каждый невольничий рынок в этих краях и во всех других, куда тянутся длинные, позвякивающие кандалами змеи караванов. Всё, что произошло, не могло быть совпадением, теперь он твердил себе это каждый день, сжимая рукой крест Вагана; а раз это не совпадение, то следует быть честным и идти до конца.