Ингвар спал на том же месте всю ночь, сон его был беспокоен и прерывист, но, когда он проснулся наутро, голова его посвежела. Едва он только встал на ноги, которые за долгую сидячую ночь успели опухнуть и затечь, как появился хозяин и позвал его за циновку. Оказалось, что теперь кровать Ануш огородили отдельно, так, чтобы посторонний взгляд не проникал в тайный быт женщин этого дома; рядом с ложем Ингвару поставили стул, и теперь варяг мог находиться рядом с девушкой сколько душе угодно.
Ануш по-прежнему была в забытьи, её то одолевал жар, то прошибал пот, иногда она лежала неподвижно, а иногда металась, повторяя бессвязные слова. Порой Ингвару казалось, что в её рваном бормотании он слышит и своё имя, однако как ни прислушивался – разобрать не мог. Внучки и правнучки Варужана давали Ануш какое-то питьё, а когда северянин выходил, обтирали девушку душистыми снадобьями. Через несколько дней лихорадка начала уходить.
В детстве Ингвару случалось лежать в горячке. Тогда его кутали в меховые одеяла и поили травяными отварами; с тех далёких пор Ингвар навсегда запомнил отвратительное чувство горячечного сна, когда вокруг всё точно рушится и падает на тебя, а сам то увязаешь в болоте, то летишь в жаркий холод пропасти. Но иногда ближе к утру всё как будто на время застывало и мир тогда как будто обретал устойчивость, однако щемящий страх, что вот-вот всё вновь пустится в безумный отпляс и желанное равновесие пропадёт… этот страх незваным гостем оставался до самого пробуждения. Ингвар сидел подле Ануш, иногда неловко хватая её за пальцы, проверяя, не вернулся ли жар… Северянин был словно в том самом сне, когда окружающий мир в хрупком и пугающем равновесии замирал.
Однако он всё-таки знал, что Ануш не умрёт. Раз христианский Бог радуется одной отыскавшейся овце больше, чем девяноста девяти незаблудившимся, то Он не даст Ануш умереть, а овце с этим – заблудиться навеки. Христианский Бог держал своё слово.
И вот, в одну из ночей Ингвар, задремавший на своём стуле, проснулся от того, что кто-то крепко сжал его руку в ответ. В темноте он увидел блеск глаз, которые так давно не видел открытыми. Она спросила его осторожным и ещё слабым шёпотом:
– Это правда ты?
– Это я, Ануш, – ещё осторожнее, будто боясь спугнуть её силы, ответил Ингвар.
– Значит, это был не сон… Он услышал меня.
– И меня услышал.
Потом она снова уснула, а наутро, проснувшись, попросила есть.
Состояние Ануш улучшалось, правда, сперва это было почти незаметно. Она лежала в постели и по большей части спала, в другое же время её поили молоком, жидкой похлёбкой с луком и кормили лёгкими кашами. Ингвар был рядом с ней, он не донимал её расспросами, а она не имела сил отвечать; трепетала меж ними и едва заметная неловкость, но они уже знали: даже если им не суждено сказать друг другу ни слова до конца дней, это не сможет лишить их пережитого теперь спокойного и светлого чувства близости. И всё-таки им предстояло рассказать друг другу слишком многое. Слишком многое, поэтому они предпочитали молчать. Иногда Ануш смотрела на изукрашенное уже пожелтевшими синяками лицо Ингвара и в её глазах стояли слезы.
Ингвар теперь выходил на улицу, там он стал помогать Варужану по хозяйству: рубил дрова, носил воду и другие тяжести, конопатил щели в стенах дома. Обиженный им в первый день мальчишка не отрываясь следил за тем, как северянин сидит у постели Ануш, сначала это было простое любопытство с долей былой злости, затем оно перешло в крепнущий интерес и так незаметно превратилось в уважение. Малец своим детским разумом сам дошёл до мысли, что этот светловолосый пришелец причинил ему обиду от избытка чувств, совсем того не желая. Однажды Ингвар заметил, как парень (его звали Арам) на заднем дворе неуклюже силится изобразить своим небольшим топором для рубки лучины боевые движения. С этого дня Ингвар начал его учить обращению с оружием, а затем они и не заметили, как стали настоящими друзьями.
Арам оказался ещё и надёжным проводником. Вдвоём с северянином они объезжали окрестные деревушки и городки, которые ещё не успели опустеть и где могли встретиться постоялые дворы. Там варяг раз за разом как бы невзначай провозглашал строки, отданные ему в тряпице тер-Андраником:
Но ответных слов он не слышал, только встречал удивлённые взгляды немногих гостей. Так всякий раз они возвращались в деревню к Варужану ни с чем.