Пароха как более смышленого Ингвар уступил Ануш, сам ехал верхом на подаренном Рори арабском скакуне, Хачатур бодро топал пешком, а Лубур так и вовсе бежал далеко впереди, обнюхивая и помечая всё подряд. Тропы, которыми Хачатур их вёл, имели нехоженый вид, людей на них не встречалось, зато зверья было полно. Лисы, зайцы, а иногда даже барсуки и блестящие холодным тошнотворным блеском змеи. Вся живность к зиме готовится, жрёт всё подряд, норы роет; на путников местные обитатели смотрели с опаской, к людям они не привыкли.
Ингвар радовался, что эти тропы принадлежат зверям, а не людям; он устал от человеческого горя, снова смотреть в пустые, исстрадавшиеся глаза бегущих от войны людей тяжело… точно камнем на сердце виснет. Эти месяцы его изменили; он бывал в набегах, видел смерть и страдание, и не все из умирающих и страдающих были воинами, однако так долго в глаза горю он не смотрел ни разу. Жалость – качество, которое не воспоют в песнях у походных костров, где важна лишь доблесть, богатая добыча и щедрость, но жалость поселилась в его сердце, и варягу было от этого неуютно. Взявшие меч – мечом погибнут… Так христианский Бог посмеялся над всеми, чающими чертога Одина. Ингвар вспомнил историю тер-Андраника об одном святом из Синих земель, всю жизнь рыскавшем по дорогам с ватагой головорезов и загубившем столько жизней, что и представить невозможно, но вдруг раскаявшемся и ушедшем в далёкий пустынный монастырь. Он дожил до глубокой старости, замаливая грехи, пока однажды на его обитель не напали разбойники, все монахи бежали, кроме этого самого святого. Он сказал: «Я много лет жду, когда исполнятся слова моего Господа о таких, как я. Все взявшие меч – мечом погибнут». Была в этих словах какая-то бесспорная правда, очень понятная ещё языческому сознанию северянина. «Быть может, – думал он, – потому и Ашот Еркат обрёк себя на поражение как один из взявших меч. Быть может, царю армян и следует встретить свою смерть так, во имя чего-то большего, чем защита бренных земных владений…». Но судить об этом только Богу.
Ануш меж тем совсем расцвела, свежий воздух и неторопливая дорога пошли ей на пользу, глаза её вновь светились, как и прежде. Теперь она пыталась оторвать Ингвара от его вечных раздумий, указывая ему то на блёкло-рыжих лис, то на открывающиеся коричневые дали, ряд за рядом уходившие к линии небосвода, то на кипящие в ущельях водяные потоки. Родная природа возвращала ей силы, и варяг радовался этому, главный его страх, что дорога вновь подорвёт здоровье девушки, не сбылся. Ингвар отзывался на её восторженные возгласы и радовался блеску её карих глаз. Однажды стан её потеряет упругость, кожа подёрнется морщинами, но Ингвар знал, что всегда будет видеть только её горящие глаза. Такие, как сейчас.
– Смотри! Там видно, как дождь идёт вдали! – воскликнула Ануш.
Ингвар кивнул:
– Не бойся, не к нам идёт.
– Да какая разница, – рассмеялась девушка. – Просто смотри, как красиво!
И Ингвар смотрел и тоже видел красоту вместе с ней. Любое зрелище с ней открывалось ему полнее и шире, чем одному. Мелкие чёрточки, которые он раньше не замечал, пряча взгляд за пеленой бесконечных раздумий, – все они теперь представали перед ним как на ладони. Он вспомнил совет Гишеро смотреть вокруг, раскрыв глаза как можно шире. Кажется, без Ануш ему это было попросту не под силу. Как радовалось его сердце, когда он слышал её смех, когда не видел грусти в её глазах, когда чувствовал, что жизнь в ней окончательно берёт верх. Но бывала она и мрачна и тосклива, раны, полученные ей, не могли затянуться так скоро. На их полевых ночёвках Ингвар подолгу не ложился, смотрел, как она спит, и в эти мгновения он обращался к Богу. Противоречия, о которых его спрашивал Рори, хоть и поблёкли, но по-прежнему копошились в душе молодого человека, он много спорил с невидимым противником внутри себя и никак не мог сказать, что всем сердцем принял Христа. Однако Ингвар точно знал, что Ануш ему послал Он. Он сберёг её для него, Он привёл его к ней, а значит, Он всегда был проводником на его пути. «Чего тогда стоит всё остальное?» – говорил себе Ингвар.
– Как хорошо, что тер-Андраник обучил тебя грамоте, – сказала однажды Ануш.
Северянин не видел причин спорить, но всё же спросил:
– Почему?
– Нуу, – протянула Ануш, распрямляя и отпуская кудрявые прядки своих волос, дело было на привале. – Будет здорово, если однажды ты запишешь всё, что с нами приключилось.
– Лучше б попросить кого-нибудь, у кого с этим получше, – покачал головой Ингвар. – Саркиса там, или из монахов кого.
День был свежий, но нехолодный. Изо рта у говорящих шёл пар и нелепыми слабыми облачками устремлялся наверх, к горным вершинам, уже покрывшимся серебристыми, немного неземными шапками.
– Нет, – решительно отрезала Ануш. – Саркис точно не справится, да и никто не справится, кроме тебя. Ты красоту чувствуешь.
Ингвар улыбнулся, хотя и не вполне понимал, о чём говорит Ануш, но то, что она верит в него даже в таких, казалось ему, пустяках, согревало получше шерстяных одеял, подаренных в дорогу Варужаном.