– Ну, иди, отдыхай, сынок, Айк проводит, – слова эти прозвучали скомкано. – И Ануш тоже к женщинам проводи, – обратился священник уже к Айку.
Сам он, резко повернувшись, пошёл обратно, Ингвар и Айк стояли без движения, не зная, что сделать или сказать, Ануш тихонько всхлипывала и шмыгала носом. Вот и всё, Ингвар боялся этого разговора и даже наедине с собой старался не представлять его, теперь это позади. Тяжело.
Айк так и не вышел из состояния глубокой рассеянной задумчивости, в которой он становился похож на своего хозяина, однако проводил Ингвара до одного из временно сложенных домиков, где варягу нашёлся уголок. Ингвар простился с Ануш – теперь они снова оказались среди множества людей и пока не знали, как к ним относиться. Ануш проводили к женским покоям. Ингвар поужинал и улёгся спать.
На следующий день северянин искал тер-Андраника, но безуспешно, священника нигде не было, вернее, как говорили другие, он у себя в келье, никуда не выходит, принимает только воду и немного еды, которые приносит Айк. До Ингвара словно никому и дела не было, всё утро он оставался предоставлен сам себе, слонялся по двору монастыря, спустился к ручью, прошёлся по внешней стене. Там он перекинулся парой слов с несущими дозор воинами, те лениво опирались на каменную кладку, зевали, точно готовились впасть в спячку, рассказывали, что в этом уголке надеются перезимовать спокойно. О прошлом говорили не слишком охотно. Дескать, царь Ашот засел в крепости Какавакар на севере, взятый в осаду Юсуфом. Их же с тер-Андраником ещё прежде бегства своего к этой крепости он отрядил оставаться вне её, так тер-Андраник оказался здесь, на другом конце страны, в своём старом прибежище, откуда теперь всюду отправлял гонцов и соглядатаев, латая треснувшие швы былого могущества Ашота Ерката. Многие теперь выступили против царя в открытую, Цлик Амрам и Саак Севада отвели свои полки, не чиня более препятствий Юсуфу, жаждущему наконец поставить точку в противостоянии с армянским царём. В словах воинов чувствовалась ужасная усталость, они продирались сюда через горы, грязь и кривые арабские клинки, потеряли многих и теперь хотели отдыха. Клятва есть клятва, здесь оставались вернейшие, и весной они снова пойдут биться за своего царя, но царю для этого нужно было дожить до весны. В монастыре были и семьи многих воинов, тех, кому удалось их отыскать среди поглотившего край хаоса, прочие же вызывались разносить вести, собирать слухи, словом, рыскать по стране с востока на запад и с юга на север, надеясь при этом найти своих живыми. Семью сюда перевёз и тер-Андраник, впрочем, посланные найти его старшую дочь Саркис с Вараздатом так и не возвращались.
То есть слухи, растекающиеся с засаленных столов придорожных харчевен и разносящиеся подобно моровой язве от человека к человеку по городам и деревням, слухи о поражении царя, мятеже нахарраров, вражеских полчищах – все они не лгали. Царь проиграл, он один в осаждённом замке, а его люди думают о том, как быть дальше, без него. Но в царе ли дело? Нужен ли этим уставшим мужчинам теперь царь, чтобы победить? Ведь есть и другие слухи: о восставших деревнях, поднявших на вилы арабских сборщиков налогов, об ушедших в горы дружинах, спускающихся оттуда лишь с обнажёнными клинками для мести и битвы… Да и, наконец, может быть, есть ещё что-то, что не уничтожить и не защитить силой оружия, чему не нужны цари и предводители, крепостные стены и рвы с водой, что лежит глубже и чего толпой не понять…
– Эй, язычник с крестом, – вывел его из раздумий чей-то голос.
Обернувшись, Ингвар увидел одного из монахов, скуластого и поджарого.
– Тебя настоятель зайти требует.
Ингвар внял призыву и пошёл за монахом, они обогнули церковь, затем один из монастырских домов, дорожка была присыпана мелкими камешками, и те приятно и по-осеннему сыро хрустели под ногами. От тёсаных валунов стен тянуло влажной свежестью, здесь, в горах, им и летом тепла особенно не перепадало, одни зябкие туманы, а уж теперь они так и сочились ледяными каплями, оставляя мокрые пятна на плащах и кафтанах тех, кто нечаянно их потревожил.