Покои настоятеля располагались в небольшом каменном доме, прилегающем прямо к скале. Впрочем, это и покоями назвать было сложно. Келья, немногим больше, чем у простых монахов. Ингвар и провожатый вошли в низенький узкий проём двери (в монастыре его называли «игольные уши») и поднялись вверх на десять внушительных ступеней, которые из-за своей величины становились непреодолимым препятствием для старых членов братии. Оказавшись, собственно, в покоях, северянин увидел только простую кровать, стол, аналой с раскрытой книгой (кажется, Псалтирью) да горящую свечу; приглядевшись, в тёмном углу он заметил и небольшой стол с парой свитков. Настоятель тер-Мовсес стоял посреди кельи, сосредоточенно перебирая чётки. Услышав входивших, он обернулся. Это был невысокий человек с круглым лицом и полноватыми щёчками, смотрел он на гостя прищурившись, так он смотрел на всех – зрение его начало сдавать от частого чтения в полутьме. Волосы его оказались острижены и торчали, как у ежа, говорил он как будто всегда чуть причмокивая.
– Ну? – спросил он Ингвара. – К литургии ходил? К причастию приступал?
Ингвар настороженно помотал головой.
– Ам, почему? – причмокнул настоятель.
– Не крещён, – равнодушно вздохнул Ингвар.
– Ц-ц-ц, – покачал головой настоятель. – Христос говорит: «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасётся, и войдет, и выйдет, и пажить найдёт…», а ты, стало быть, дверью этой входить не хочешь…
– Не готов ещё, – сухо ответил Ингвар.
– Спасаться не готов? А чего тогда крест нацепил? – хитро взглянул на него настоятель.
Тон настоятеля начал раздражать северянина, и он парировал ещё более сухо:
– Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают…
Настоятель снова прищурился, глядя будто сквозь Ингвара куда-то в тёмный угол комнаты или и того дальше.
– Воот-м, – снова причмокивая, протянул он. – Писание читал, слова хорошие говоришь, а в голосе-то злость… Ладно…
Он сделал круг по комнате, заглянул в книгу на аналое, поправил грамоты на столе.
– Посмотреть на тебя хотел просто. А то говорят, не то язычник, не то не пойми кто. Всё с тобой ясно. Чтоб раз в неделю к литургии ходил, хоть бы и до оглашённых только, а то велю тебя за ворота выставить. Ну а потом и крестим тебя.
Раздражение Ингвара росло, но в ответ он только буркнул:
– Увидим.
– Увидим-увидим, – закивал тер-Мовсес. – Непременно увидим, ну ступай, ступай. Про литургию не забудь.
Ингвару хотелось ответить настоятелю что-то дерзкое, но в голову ничего не лезло, и он просто повернулся и вышел не попрощавшись. Что так раздражало его в этом священнике, северянин и сам не знал, может быть, бесцеремонность, с которой тот счёл необходимым вмешаться в его отношения с христианским Богом, может быть, сама манера говорить. Но северянин решил для себя, что в этом монастыре он точно не крестится.
Выйдя от настоятеля, Ингвар слонялся по монастырю бесцельно, разглядывал горные пики, слушал, как завывает под створами ворот ветер, пинал носком сапога всё те же камешки… Он всё метался последние месяцы по городам, деревням, дорогам, сражениям, теперь, кажется, нашлось время и выдохнуть. Но до чего же этот долгожданный отдых в безопасности тоскливо начинался… Чувство скуки и невозможности себя куда-либо деть одолевало его. Говорить не с кем, идти некуда, спать – уже не хочется. Когда он зашёл в церковь Крестителя, скука немного отступила, ведь скука – это порождение времени и неумения с ним управляться, а в стенах церквей время расступается, остаётся ждать тебя за порогом. Ингвар сидел на скамье, смотрел, как молятся монахи, на их мерные поклоны, клубы кадильного дыма, подсвеченного свечами и струями дневного света из окон, слушал певучее чтение и думал о своём. Христианский Бог сдержал слово, и северянин знал, что креста он теперь с себя не снимет, однако и христианином до конца он себя не чувствовал. Об этом он и рассказал христианскому Богу.
После церкви чувство скуки навалилось снова, северянин никак не мог его отогнать, мысли в голове так же хаотично переплетались друг с другом: о тер-Андранике и его горе, об отце, о Саркисе с Вараздатом, об Азате, о котором он и вовсе ничего не дознался, и, конечно же, об Ануш. Мысли эти не имели общего истока и не приходили к какому-либо единому итогу – они просто сменяли одна другую и утекали вслед за солнцем, уже заканчивающим свою дневную прогулку. Ингвар ходил и ходил, ему хотелось верить, будто вот, совсем скоро случится что-то важное и волнующее и день не будет бесцельно потрачен, но молодой человек знал: такая вера всегда обманчива.
В этот день он ошибался. Потому что на исходе очередного обхода монастырских стен он встретил Ануш. Она просто подошла к нему и взяла за руку, это показалось северянину таким удивительным, что он даже не нашёл нужных слов, чтобы поздороваться.
– Странный ты сегодня, – заметила Ануш.