Вход в хранилище книг и рукописей располагался в одном из каменных зданий, но с обратной стороны, ни от ворот, ни от церкви его было не увидеть. Помещение оказалось совсем небольшим, но с огромными окнами. Столы для монахов-переписчиков стояли прямо между полок, а самих монахов было человек семь – немного даже по меркам армянских скрипториев. Они сидели за столами, уткнувшись в тексты, выводя на чистых страницах буквы, обращаясь к различным переводам, – здесь имелись книги на армянском, греческом, арабском, сирийском и даже на латыни. Распорядитель хранилища, монах средних лет по имени Тадевос, узнав о благословении настоятеля, выделил северянину укромный уголок, до которого долетал краешек дневного света (свечи и лучины тут были под запретом), а большего Ингвару было и не надо. Здесь теперь он проводил большую часть дневных часов, будто заново по слогам разбирая слова Писания, в этом он находил удовлетворение от чувства собственного духовного роста и внутреннее спокойствие вдали от всех прочих мыслей. Читать одному теперь ему нравилось больше, чем когда-то с тер-Андраником, хотя страницы и давались нелегко, Ингвар всё меньше думал о буквах и всё больше пускал прочитанное в сердце. И слова всё сильнее отзывались. Вещи, о которых он читал, казались не менее удивительными и несвойственными человеческому естеству, чем прежде, но теперь они словно открывались с новой стороны, Ингвар стал доверять этим словам. Быть может, дело было в приобретённом опыте, быть может, в повторном чтении, а может, и в той душевной перемене, что случилась с ним в темнице у тела Вагана. Но за исписанными страницами Ингвар стал видеть не только занятные, но странные поучения, но и истории людей, куда больше похожих на него самого и тех, кого он видел вокруг себя… простых людей. Блудниц, которые умеют любить; верных друзей, которые предают; лицемерных праведников и искренних грешников; изворотливых политиков и трусливых тиранов; зрелых мужчин и неопытных юнцов; любящих матерей и холодных мудрецов. А Тот, кого христиане называли Богом, проходил сквозь них всех и не смущаясь протягивал руки внутрь груди каждого, касаясь своими пальцами их обнажённых сердец. И было в Нём что-то невероятно человеческое и непостижимо божественное. Это Ингвар почувствовал.
За чтением однажды и застал его тер-Андраник, это произошло много дней спустя, когда Ингвар совершенно привык к своему дневному одиночеству. Священник похудел, даже скорее исхудал, щёки ввалились, нос и подбородок теперь сильно выступали вперёд, глаза блестели не так, как прежде, но всё же это был тер-Андраник, он был бодр, и примет душевного надлома северянин в нём не увидел.
Чтобы не отвлекать работающих монахов, они вышли на улицу, какое-то время не торопясь шли молча, пока Ингвар не спросил:
– Как ты, отче?
– Светлее, – ответил тот. – О чём ты читал?
– О пути в Дамаск.
– Павла?
Ингвар кивнул, и тишина снова повисла.
– Расскажи, как всё было, – спросил священник. Ингвар понял, что вопрос этот не о преображении апостола язычников.
И он вновь принялся рассказывать историю своей последней встречи с Ани. «Все люди мира, – подумалось ему, – только и заняты тем, что пересказывают одни и те же истории друг другу, прав был Гишеро». Тер-Андраник же слушал внимательно, спокойно, иногда кивал; он снова был прежним, единожды лишь, когда северянин говорил о похоронах, на глазах священника блеснули слёзы.
Дальше рассказ перешёл в иное русло – заговорили о делах. Ингвар рассказал о Рори и главную новость – об отравлении Севады и роли в том его первенца.
– Отмстил государь наш за тестя, стало быть, – усмехнулся священник, намекая на ослепление Григора.
Они поднялись на стену, встали спиной к монастырю и лицом к заснеженным вершинам, ветер здесь забирался под плащи, пробегал по коже судорогой, зато монастырскую сонливость как рукой снимало.
– Хитрый старик, однако, – продолжал тер-Андраник. – Я уж подумывать начал, не сам ли он себя отравить решил, зятька побаиваясь, но в это не укладывалось многое… А теперь ясно. Нам тут тоже кое-что известно стало.
Он выждал немного, придерживая рукой разлетающиеся полы рясы.
– Он с сыном своего человека посылал, видать, тоже на отпрыска не вполне положиться мог, догадывался о чём-то. Так вот, его, человека этого, мы после Двина живым взяли и хорошенько допросили. Тот крепкий был, но всё ж таки не отказался купить себе лёгкую смерть, рассказав нам презанятнейшую историю.
– Я не Вараздат, отче, – перебил Ингвар, – меня можно не томить долгими вступлениями.
– Он рассказал, что лично выбирал человека, который будет резать глотку Амрамову племяннику. Такая вот история. Проверить его честность возможности у нас нет, к сожалению, но задумка-то складывается, как считаешь? – священник покосился на Ингвара.
– Но ведь то свадьба его дочери была… Не мог же Севада… – протянул Ингвар, не зная, что и предположить.