– Верно, но замуж-то она вышла же в конце концов? Вышла. Царским тестем Севада стал? Стал. А волноваться он начал после того, как Гугарк Цлик Амраму отдали. Слишком близко к нему, и слишком много жира бычок наш нагулял. А тут удобный случай подвернулся, так всегда ж бывает. Политика и государственные дела – это всегда искусство случая. Амрама он сызмальства знал, знал, что за племянника тот оскорбится до смерти, но кровь на свадьбе лить не станет – утрётся. И не просчитался ведь. Одного только не учёл и не предвидел, что родной сын его отравить вздумает. Вот так вот, неисповедимы пути Господни…
– Жесток Он, раз таковы эти Его пути… прям как те, в которых и отец мой верил… – брошенная священником в заключении фраза заставила Ингвара ощутить острое противоречие с тем, что он ещё недавно читал в Писании.
– Люди жестоки, – тер-Андраник взглянул на расщелину меж горами, куда уходила дорога, – а Бог всё их жестокость им же на пользу обратить пытается. Всё смысл обретает.
Ингвар боролся в себе с желанием задать мучающий его вопрос и в конце концов не выдержал:
– А дочь твою за какой смысл убили? Севада, Амрам, Григор, даже наш государь – у всех руки в крови, знаю, у всех вина найдётся. А у неё? И кого ещё убить Ему нужно, чтобы все смысл поняли? Да и чего такой смысл стоит?
– Не знаю, – коротко пожал плечами священник. – В этом-то и беда, и тяжесть. Не в мире даже, в котором невинные страдают, и не в самих страданиях, а в том, каким же должен быть тогда Божественный замысел, чтобы всю эту чудовищную несправедливость перекрыть. Когда они страдают, а ты жив-здоров стоишь. И как оправдаться тебе за то, что ты жив, а другие нет, и что же ты сделать должен, раз довелось в этом мире в живых оставаться именно тебе…
– Уж тебе, отче, точно не зря довелось… – Ингвар уже стыдился перед собой, что тронул этот вопрос, новое его замечание звучало неестественно, но ничего лучше он не придумал. – Все царёвы победы без тебя не обошлись. Без тебя он бы давно к отцу своему отправился.
– Царства… победы? А в них ли дело? Мы строили государево царство год за годом; залечивали раны, оправлялись от поражений, из кожи вон лезли. Чтобы потом непомерная гордыня двоих людей, да ещё отца и сына, разрушила это всё в дни считанные, – тер-Андраник сухо кашлянул в кулак. – Суть не в царствах, не в победах, не в поражениях, не в славе и не в позоре, а в том, каким ты сам через всё это пройдешь. Царства падут, не сегодня, так завтра или через сотню лет. Любой позор забудется, и любая слава померкнет. Народы канут во тьму, и ничего от тебя не останется. И не в твоих силах это изменить. Зато в твоих силах определить, что будет в твоём заплечном мешке, когда ты подойдёшь к концу своего собственного путешествия.
– Внутри? – перебил Ингвар.
– Внутри, – кивнул тер-Андраник. – Ты говорил про мою дочь. А чем эти бородачи хуже? – он указал на стражей, стоящих над воротами. – Они умирают тысячами, и всякий раз над полем сражения разносится отвратительный смрад смерти. А ещё со смертью каждого из них вверх взмывают и его надежды, нехитрые мечты. Ты никогда не узнаешь, что было в их душах, и никто другой никогда не узнает. Их просто больше не будет здесь. Но дух этих оборванных смертью чаяний, которым никогда не суждено сбыться, душит меня сильнее трупного смрада сражений. Да, есть вещи пострашнее смерти, но кто я такой, чтобы эти вещи на весах взвешивать…
Священник умолк, он сказал больше, чем собирался, и от Ингвара это не укрылось, всё-таки в священнике произошла перемена. Ветер принёс тяжёлые капли холодного осеннего дождя, со двора доносилось пение какого-то монаха, снежные шапки спускались с вершин всё ниже и ниже. Приближалась зима.
Вечера и ночи становились всё холоднее, да и днём обитатели монастыря теперь ходили по двору не в пример быстрее, втянув голову в плечи, почти не глядя сторонам. Ледяные ветра продували стены окружённой горами обители, гудели в щелях под крышами домов, заставляли беспокойно переступать ногами загнанный в хлев скот. Тер-Андраник давно держал этот монастырь про запас, на случай такой вот тяжёлой зимовки. Отправлял сюда деньги из царской казны, поддерживал переписку с настоятелем и периодически наезжал в гости. По его наказу тер-Мовсес всегда поддерживал монастырское хозяйство в порядке, чтобы при надобности с его помощью можно было прокормить несколько десятков человек. Настоятель исправно запасал солонину, держал свиней на забой, хотя здешние монахи не ели мясо, и регулярно закупал у крестьян зерно. Впрочем, теперь тер-Андраник раз в несколько недель отправлял с десяток всадников, чтобы пополнить запасы, те уходили на два-три дня, подстерегали арабские отряды, а иногда и армянские, если выясняли, что их князь нарушил клятву царю Ашоту Еркату. Крестьян не трогали – тер-Андраник настрого запретил, да и брать у них чаще всего было попросту нечего.