Другой целью вылазок были дрова – в монастыре топили сушёным навозом и деревом из низкорослых лесков на северных склонах окрестных гор. Ингвар иногда выбирался с отрядом на вылазки обоих видов, но рубить дрова теперь ему нравилось больше. Долгие спуски из мест, куда залетали лишь горные орлы, к тропам этого мира, с их грязью, разбойниками и кровавыми человеческими дрязгами, которые с высоты монастырского скриптория казались сущей мелочью, – всё это нарушало душевный покой северянина. Внизу его вновь одолевали мысли о будущем, весьма неясном, сомнения, не дававшие ему принимать решения, тревоги, но не за себя, а за Ануш и тех, кого он любил.
Стоило вернуться обратно, как всё водворялось на круги своя: тёплые разговоры с Ануш, мерное поскрёбывание гусиных перьев по пергаменту в скриптории, чтение и беседы с тер-Андраником. Молитвенная тишина у церкви и монашеских келий, приглушённый ребяческий гомон ближе к домам, где расселились семьи воинов…
За неделю до первого снегопада в монастырь принёсся отряд Вараздата: полтора десятка всадников, уставших, с грязными кровавыми повязками, заросших, но боевитых, и главное, с новостями. Прежде любые новости из мира оказывались неприятными. Говорили о жестоком разорении Бюроканского монастыря, о том, что католикос Ованнес вынужден скитаться по всей стране и искать укрытия у самого Гагика Арцруни, ну а Ашота Ерката уж и вовсе почитали пропащим. Но новости Вараздата оказались ошеломляющими.
Востикан Юсуф с войском, сняв осаду с Какавакара, прокатился по всей стране в страшной спешке и отправился домой, в Ардебиль. Причиной тому стало другое войско, идущее из Багдада. Халиф аль-Муктадир, не на шутку обеспокоенный аппетитами Юсуфа, давно считающего себя самостоятельным эмиром и даже отказавшегося высылать в Багдад долю от собранных налогов, решил преподать ему урок. Об этом говорили гонцы на дорогах, им вторили и соглядатаи. Были, впрочем, и другие разговоры. О том, что аль-Муктадир слаб и такое решение нашептали ему придворные, подкупленные мосульскими хамданидами, тоже находившими утомительной излишнюю зависимость от Багдада и чающими направить конницу халифа туда, где ей будет не до Мосула и Халеба. Поговаривали, что приложили к этому руку и ромеи – им было выгодно оттянуть силы арабов от Каппадокии и Харсиана. Вараздат хитро посмеивался, вспоминая Самвела Бакана, следопыт знал, с какой целью тот отбыл в Багдад, и хотя прямых подтверждений того, что именно купец устроил этот ловкий трюк, они не имели, однако замысел сработал.
Не следовало всё же и обольщаться прежде времени – Юсуф уже управлялся с багдадскими гостями. Но сейчас поговаривали, что ему уж точно несдобровать, такое большое войско в этих краях не появлялось со времен Буги. Ашот Еркат, едва только осаждающие свернули свои шатры, ускользнул из Какавакара с полусотней людей и растворился в горах и туманах своего мятежного царства.
Вместе с Вараздатом в монастырь вернулся и Саркис, он возмужал, взгляд его стал суровее, а на щеке красовался свежий рубец от арабского клинка. Он невероятно обрадовался Ингвару, расцеловал его, вскричал:
– Не думал, что твоё море отпустит тебя так скоро!
Ингвар сказал ему о смерти сестры в лоб.
Это известие заставило воина побледнеть, он опустил глаза, пряча навернувшиеся слёзы, но быстро взял себя в руки.
– Я ведь знал, – тихо сказал он Ингвару, вокруг них было много народу, но говорил Саркис только ему. – Об их отряде под Смбатабердом удалось у местных выведать… Мы тогда не нашли её, и я понял, что уже не найдём. Верить не хотел, но знал. Это говорили мне и разум и сердце.
Ингвар не имел на душе нужных слов, он много раз думал о том, как расскажет Саркису; разговоры из прошлого, будущего или же вовсе те, которым никогда не суждено случиться, часто звучали в его голове, после обсуждения с тер-Андраником он уже не увиливал от этой беды. Но как должны звучать эти слова утешения, он не знал. Чем утешить плачущего? Иногда остаётся только плакать вместе с ним.
Саркис ушёл к семье, Ингвар радовался за них, возвращение сына придаст тер-Андранику сил; хотя они не заговаривали об этом, северянин чувствовал, что священник переживает. Теперь тер-Андраник проводил куда больше времени с женой и младшими детьми, иногда даже во время их длинных прогулочных бесед с Ингваром священник брал с собой маленького Андраника – сына, которому недавно стукнуло семь. Мальчик ходил вокруг мужчин кругами, и иногда отец брал его на руки, тот игрался с его бородой и строил рожи Ингвару, но странно, это нисколько не мешало разговору.
Не успели Саркис с отцом скрыться из виду, как Ингвара толкнул в плечо Вараздат:
– Ну что не здороваешься, нехристь? – весело спросил он.
Затем, как и все до него, он покосился на висящий на груди варяга крест.
– Ну, чёрт тебя разберёт! – рассмеялся он и обнял Ингвара. – Мы тут сутками в седле, задницы что каменные уже, но я, пока мы метались всё по дорогам, да и там, где нет дорог, я почему-то думал: тебя встретим обязательно. Не верилось мне, что ты к своим ушёл…