Близилось Рождество, запасы берегли к празднику, и трапезы стали не в пример скромнее. Ингвар многократно перечитывал историю христианского Рождества у разных евангелистов, обсуждал это с тер-Андраником и Саркисом, и всё больше эта история его удивляла. До чего же странен этот всемогущий Бог, который пришёл мириться к людям. Сам пришёл, первым. К людям, которые нанесли Ему оскорбление и отвергли Его. А Он пришёл к ним сам, да ещё и в жалком, казалось, обличии – слабого ребёнка, уложенного в кормушку для скота. Теперь северянин понимал, почему земляки его не могли принять этой веры. Как те, кто за обиду сжигает дом обидчика и с ним всех его домашних, могут принять Того, кто пришёл победить этот мир в обличии намеренно слабом? Как тем, кто жаждет умереть с мечом в руке, понять Того, кто сам отдаётся в руки врагам? Наверное, только дочитав его историю до конца и осознав, что Победу из всех побед можно одержать, только отказавшись играть по правилам этого мира.
– Перед Божьим ликом наши победы и поражения – пыль, не больше, – говорил обычно северянину в ответ тер-Андраник. – Именно этому и учит нас Священное Писание. А стремление твоих родичей умирать с мечом в руке для христианина, конечно же, грешно.
– Так они ищут истинного счастья.
– Так грех – это тоже стремление к счастью, только ложным путём.
Беседовали они чаще всего, гуляя по натоптанной снежной площадке перед церковью, снег приятно хрустел под ногами, налипал на подошвы сапог и полы плаща, с ним всё стало куда уютнее, чем было прежде.
– Счастье – с Богом. А не в обнажённом мече.
С ними в тот раз был и Саркис, всю беседу молчавший.
– Но и вы не дураки за меч подержаться, – не преминул ввернуть своё Ингвар.
– Потому что не можем иначе. Гордиться нечем.
– Почему нечем? – вскинулся тут Саркис. – Мы добываем право славить Бога на своём языке, в стенах своих церквей…
– Так уж сотни лет славим, милостью Божьей, сынок, – улыбнулся тер-Андраник. – А сколько ещё сможем славить – это уж не нам решать.
Так летели дни, зимние, очень короткие и морозные. Ингвар чувствовал, что все ждут, что к Рождеству он объявит о своём желании креститься. У армян, в отличие от ромеев, праздники Рождества и Крещения справлялись в один день, так что лучшего времени и придумать нельзя было. Но северянин медлил, не мог решиться. Причин этого объяснить вразумительно у него не получалось. Раздражение на настоятеля давно поутихло, Ингвар почти не встречал его, на литургии ходил добровольно – он успел их полюбить; наслаждался библиотекой и ни в чём здесь не чувствовал стеснения. Отчасти промедление он связывал с тем, что хотел креститься перед самой свадьбой, которой, однако, не могло случиться прежде возвращения Самвела. Но больше он чувствовал, что не торопится принимать крещение, потому как ждёт в своей душе какой-то диковинной перемены для этого события, исчезновения всех сомнений, острой необходимости в этом таинстве. Но пока ему казалось, что этого нет. Порой он думал: «Да и ладно, крещусь сейчас, давно решил ведь», но потом останавливал себя и вновь откладывал эту мысль. Окружающие его не торопили.
Оставаясь всё тем же некрещёным «оглашённым», Рождество Ингвар всё же справлял вместе со всеми: стоял праздничную службу в церкви, пил освящённую богоявленскую воду, смеялся вместе с другими на общей трапезе, накрытой монахами прямо на улице. Насельники обители в праздник прямо-таки преобразились, из сосредоточенных и молчаливых отшельников они превратились в весёлых бородачей, не брезгующих шуткой и даже чаркой с вином, впрочем, никто из них не утратил умеренности ни в том, ни в другом. Вечером северянин сидел за шумным ужином с семьями тер-Андраника и Вараздата, ел запечённого поросёнка, слушал тосты, подпевал песням, взглядывал украдкой на умиротворённое лицо Ануш и тихо радовался охватившему мир спокойствию, точно не было в этом мире ни арабских воинств, ни тяжёлых битв, ни смерти, ни сомнений. Следующее Рождество северянин твёрдо решил встретить крещёным христианином.
Но внешний мир никуда не исчез, он прорывался в монастырь сквозь февральские метели гонцами, несущими вести от четырёх ветров и со всех дорог и земель от Багдада до Партава. Гонцы были редки, тер-Андраник всегда велел сразу же препровождать их к нему, но что-то потом узнавали и другие. Так облетела монастырь весть, что Юсуф разбит вдребезги у самых ворот своей столицы и теперь не то брошен в каменный мешок, не то обезглавлен, не то отправлен в кандалах к халифу. Но говорили также, что и арабское войско из Ардебиля никуда не ушло, и весной новый востикан Нсыр задумал привести под свою руку непокорных армянских князей. Об Ашоте Еркате вестей не было.
Одна неделя подгоняла другую, и вот уже и снег, ещё недавно свежий, мягкий, спокойный, стал набрякать талой водой, съёживаться и сереть. Его ещё много лежало во дворе и на горных склонах, но время его кончалось. Чем выше в горах – тем длиннее зима, но даже здесь, в монастыре Крестителя, уже были видны знаки её близкого конца.