Остаток вечера они провели вместе, собирать Ингвару вновь было почти нечего, так что сборами он пренебрёг. Отойдя от его поцелуев, Ануш бойко тараторила о том, что «внизу» уже теплее, но он всё-таки должен помнить, что ночи ещё остаются очень холодными, что он увидит цветы и первую зелень раньше неё и поэтому она будет ему завидовать, что впереди его встреча с Севаном, и хоть Ингвар с детства ходил в море, Севан всё равно не оставит его равнодушным. А Ингвар смотрел на неё, и ему очень хотелось поцеловать её ещё раз, но решиться он не мог, казалось, если он это сделает, то спугнёт что-то очень важное между ними. И он соглашался и кивал на всё головой; одеваться теплее – да, сорвать для неё ветку цветущего цирана – да, проводить солнце за горизонт на севанском берегу – да.
Они сидели на том же уступе, что и в первый день, монастырь и горы уже окружила тьма, Ингвар клевал носом. Ануш, положив голову ему на плечо, рассказывала о том, как в детстве они с матерью ходили к маленькому пруду, что лежал близ их дома, и мама каждый раз сочиняла для неё историю об этом пруде, о загадочном царстве, что прячется в его илистом дне и царевиче этого царства, совершающем всевозможные подвиги, побеждающем огромного сома и крылатых вишапов.
– Тебе надо поспать, – сказала Ануш, увидев слипающиеся глаза Ингвара. – Ты мой царевич, и ты обещал вернуться, поэтому к утру ты должен выспаться.
Ингвар не хотел уходить и не хотел её отпускать, но час был уже поздний, северянин проводил её до двери, и там они оба застыли в нерешительности. Платок упал с головы девушки на плечи, Ингвар притянул Ануш к себе, запустил руки в её волосы и, сжимая её пряди руками, поцеловал в затылок.
– Никому тебя не отдам, – повторил он.
Ингвар чувствовал, как вздымается её грудь, как бьётся её сердце, и безумно её любил, разрывался от осознания, что утром уедет, и ничего не мог поделать. Он прижимал её к себе крепче; ему казалось, что если он сдавит её сильнее, то она останется с ним и не будет завтрашнего дня и тяжёлого расставания. Потом он разжал руки, и она тихо скользнула в тёмный дверной проём.
Когда Ингвар улёгся на свою кучу сена и накрылся овчиной, весь сон как рукой сняло. Северянин проворочался до утра и едва дождался первых криков петуха, ночь показалась ему чуть ли не бесконечной. Встав, он почувствовал себя разбитым и унылым. Снаружи уже слышалось конское ржание, лязгали кольчуги и мечи, глухо отдавался стук свежеокрашенных деревянных щитов.
Солнце ещё не засветило край неба, когда четыре десятка всадников покинули монастырь Крестителя. Вслед им летели прощания и благословения, женщины утирали слёзы и крестили затворившиеся створы ворот. В церкви у престола тер-Мовсес молился о идущих на битву христианах и об одном язычнике. Занималась весенняя заря.
Вокруг снова открывались глазу уже привычные красоты. Ингвар думал о том, что он сроднился уже с этими видами, ведь он оставил позади себя десятки, а то и сотни дневных переходов. Горные цепи, спуски и подъёмы, укромные тропинки, студёные перевалы, холмы, покрытые травой и кустарником, – всё стало привычным и в то же время не потеряло своей завораживающей привлекательности. Изменился сам Ингвар, на этот раз ветер дороги ему не помог, юноша чувствовал себя из рук вон плохо. Плохо было его душе и плохо было его телу. Чувство не новое – так бывало прежде, но сейчас он особенно остро сознавал необходимость изменений. Он корил себя, что не наплевал на все условности, что не решился принять-таки крещение на радость тер-Мовсесу и не привёл после к алтарю Ануш… Сделай он это, сейчас он шёл бы на битву с чувством, что всё самое важное в его жизни уже свершилось, и не мучился бы недоделанным и недосказанным.
От бессонной ночи его тошнило, ломило кости и болела голова, никакое счастье от прежнего чувства свободы более не вдохновляло его в пути. Ингвар понимал, что пресытился той свободой, которой грезил на борту отцовского драккара, пресытился просторами и далями, теперь ему нужна была какая-то иная свобода, настоящая.
На второй день пути ему стало лучше, по крайней мере, он сумел поспать на ночёвке. Северянин чувствовал себя бодрее, но внутри всё осталось прежним. Изредка он перекидывался словами со спутниками, но и среди них разговорчивых осталось немного – за зиму наговорились, скорая битва занимала мысли похлеще досужей болтовни. Нсыр уже прокатился по стране с юга на север, и если прежде кто-то и питал надежды, что новый востикан будет милосерднее прежнего, то теперь эти мечты развеялись окончательно. Нсыр выжигал деревни, грабил монастыри, заявляя, что он собирает «неуплаченные подати», за его воинством чёрной бороздой тянулся след из пожарищ, мёртвых тел, бездомных и умирающих от голода детей; мало радости было в этой весне.