– Государь, у тебя есть право звать нас на смерть, но не наносить оскорбление, подозревая в трусости, – воскликнул один из присутствующих, Бабкен из дома Апахуни, после чего тишина опять сменилась одобрительным гомоном.
⠀
Вновь выйдя из царского шатра, Ингвар сказал друзьям, что хочет побыть один. Он действительно устал от людей. Столько всего произошло, а с тех пор, как его отношения с окружающими стали выравниваться, времени осмыслить происходящее совсем не оставалось. К вечеру здесь будет вражеская армия, а это значит, что, возможно, времени побыть наедине с собой больше и не представится. Утреннее раздражение и опустошённость сменились странным чувством умиротворения. Теперь он знал, что скоро будет бой, а ничто так не способствует успокоению, как прояснение хотя бы ближайшего будущего после затяжной неопределённости.
Теперь лагерь суетился с утроенной силой, его укрепляли и готовили к обороне, к небольшому роднику в центре приставили охрану, на случай если враг зашлёт отравителей воды. Надежду побыть в одиночестве пришлось оставить: вскоре Ингвару встретился Азат с кучкой товарищей из их отряда. Азат бросился к северянину и объявил, что с ног сбился его искать. Молодые люди шли помогать делать заграждения на границе лагеря и увлекли Ингвара за собой. Все уже знали, что вскоре их ожидает битва, поэтому времени даром не теряли. Для возведения укреплений срубили каждое дерево, росшее в лощине, и даже сделали вылазку за её пределы, так как брёвен не хватало. Стволы деревьев и наиболее толстые ветви заостряли, затем скрепляли на манер рогаток для защиты от конницы. Северянин, не раз участвовавший в построении засек для защиты от степняков, выбрал несколько срубленных деревьев, у которых ещё не успели обрубить ветви, и показал, как превратить их в непроходимое заграждение, заострив каждый сук и вкопав верхушкой к неприятелю. Нововведение вызвало общее одобрение; к северянину стали прислушиваться, впрочем, нашлись и те, кто не преминул вставить, мол, знали о таких вещицах и так. Но Ингвар понял: здесь его опыт битв со степняками может пригодиться и, оглядев оборонительную линию, попросил у военачальника, руководившего строительством, дозволения использовать часть стволов. Когда тот разрешил, пусть и довольно нехотя, Ингвар с несколькими помощниками отобрал наиболее длинные из оставшихся брёвен и начал равномерно раскладывать их вдоль оборонительной черты. Сначала за ними наблюдали с лёгким недоумением, но, как только северянин спросил, найдётся ли в лагере верёвка, замысел его разгадали. Когда верёвка нашлась, каждое бревно обвязали с заострённой стороны, а конец протянули за ограждение. Ловушку забросали песком и камнями, чтобы скрыть до нужного момента. Для Ингвара это стало мигом своеобразного триумфа. Из чужеземного гостя, чьей главной и единственной особенностью была лишь инаковость происхождения, он превратился в знатока оборонительных сооружений, а по совместительству и в мастера по отражению конных атак. Позднее юноша удивился, что в ходе строительства они легко нашли общий язык, как будто всю жизнь говорили на едином наречии – видно, те, кто занят одним делом, всегда друг друга поймут. Правда, когда он поделился этим соображением с тер-Андраником, тот вспомнил ветхозаветную историю, опровергающую данное утверждение, но язычник остался при своём.
С работой покончили к сумеркам, и вскоре выставленные вперёд дозорные вернулись с известием о приближающемся войске. Как и следовало ожидать, оба выхода из низины оказались закрыты, однако нападать братья Гнтуни не торопились. Зная, что сила на их стороне и не желая рисковать людьми в ночной атаке, они решили дождаться утра, тем более что к утру вполне можно было ожидать от армянского царя попытки начать переговоры – так поступил бы любой в его-то положении.
Воины сидели у шатров, держа оружие наготове – опытные мужи, посвятившие свою жизнь боевому ремеслу. Каждый из них был безоговорочно верен своему царю, поэтому все восприняли приказ оставаться в ущелье спокойно, точно так же, как могли бы воспринять приказ пойти и принять смерть за государя. Ингвар стоял у оборонительного рубежа и смотрел на мелькающие огоньки вражеского лагеря. «Вражеского? – подумал он. – Да я даже не знаю, кто они такие». Северянин понимал, что он вновь попал в затруднительное положение, однако дороги отсюда ему не было. Армянский царь настроен биться, и, так как его противники имеют превосходство в числе едва ли не в несколько десятков раз, особенных надежд выбраться живым питать нечего. «Ну, по крайней мере, я знаю, что эти люди хотели моей смерти и причастны к гибели моего отца, значит, я пущу в ход топор уже не попусту», – рассуждал про себя северянин.
Его размышления прервал царь Ашот собственной персоной. Подойдя со свитой к линии укреплений, он заметил юношу и спросил:
– Ну что, язычник, не жалеешь, что завёл дружбу с этим священником?