– Замыслы наших богов зачастую развлекают только их одних… Отец говорил, что наша судьба уже предрешена, но её нити выплетают слишком сложный узор.
Вопреки ожиданиям северянина, священник не разразился проповедью о превосходстве христианской веры в ответ на упоминание о богах. Проведя рукой по шершавой поверхности заострённых брёвен на только что выстроенных заграждениях, он сказал:
– Ты хозяин своей судьбы куда больше, чем тебе кажется. Если бы ты был христианином, я бы спросил тебя, зачем Бог дал тебе возможность оказаться здесь?
– Если бы я был христианином, то я бы предположил, что для победы его людей над врагом, – в тон ему ответил Ингвар.
Тер-Андраник коротко рассмеялся:
– Чушь! Если есть Его воля – победим и без тебя. Ищи корень внутри себя. Причины нашей встречи кроются в тебе, во мне и в каждом воине нашего отряда, а ещё в каждом воине вражеского войска. Все самые великие и интересные вещи случаются внутри, в душе человека, а не снаружи, там где сталкиваются воинства.
– Но что это меняет? Ведь ты сам сказал, что я здесь оказался по Его воле, стало быть, всё предопределено, – воскликнул северянин.
Священник вглядывался в движение теней в бликах костров. Там за свободной полосой, в лагере неприятеля, люди ели, пили, бросали кости и смеялись. Помолчав так, он ответил юноше:
– К примеру, то, что внешние обстоятельства нам могут посылаться различные, однако, как поступить, каждый из нас решает сам внутри себя. Поэтому то, что ты оказался здесь, – результат твоего свободного выбора, а Он лишь давал тебе возможность этот выбор сделать.
– Мне доводилось говорить с христианами, и все вы любите различные путаницы. Вернее, ты, конечно, понятнее, чем те ромеи, однако почему ж по-вашему я здесь, не стало для меня меньшей загадкой. Удивляюсь, как только вам удаётся убеждать людей, – у вас же нет ни одного ясного ответа!
На становища уже спустилась глухая ночь, и звон кольчуг, панцирей и оружия наконец уступил место стрекоту цикад. Тер-Андраник с наслаждением вдохнул густой прохладный воздух и сказал, положив Ингвару руку на плечо:
– Мой дорогой любознательный друг, ты оказался здесь, потому что Бог дал тебе такую возможность, а ты решил ей воспользоваться. Ничего не случается просто так, поэтому будь зорок, особенно по отношению к тому, что происходит внутри тебя. Другого ответа тебе не сможет дать никто.
– Что ж, спасибо за совет, он был бы ещё ценнее, если бы я верил в вашего Бога, – хмыкнул варяг.
– Однако я надеюсь, что Он сохранит тебя в этом бою, – священник вновь пропустил мимо ушей попытку Ингвара сдобрить беседу колкостью.
Затем он обнял юношу и, развернувшись, пошёл прочь. Ингвар наконец остался в столь желаемом им одиночестве. Как когда-то (ему казалось будто бы уже очень давно) в арабском плену, северянину совсем не хотелось умирать. Ещё вчера, проезжая меж заснеженных горных вершин и одолевая залитые солнцем зелёные холмы, он думал, что приближается к разгадкам так давно тревожащих его вопросов. Что его ждут новые люди и новые знания, новые пути, которые изменят его жизнь. Однако, судя по всему, за этими заманчивыми картинками его ожидала только смерть. Достойная смерть, с оружием в руках, с возможностью отомстить за себя и за близких, но в конце концов мало отличающаяся от той, что настигла воинов Хельговой дружины. Ощущение бессмысленности его метаний по этой чужой стране не прошло после разговора с тер-Андраником. Если ему суждено умереть, то правыми окажутся лишь те, кто считает, что боги просто смеются, глядя на людей с высоты. Или же их просто нет – эта мысль по-прежнему сидела в сознании занозой. Повинуясь внезапному порыву, в котором насмешка граничила с чувством безнадеги и отчаяния, он сказал про себя: «Послушай, Тот, в кого верит мой друг священник, купец Ставрос и его брат, я не понимаю Тебя, и мне кажется, будто все якобы Твои мысли они придумывают сами от безысходности своей жизни, однако если в их словах есть хоть малая доля правды, то к завтрашнему вечеру я ещё останусь жив. Это будет настоящее чудо, и тогда мой Путь сможет обрести смысл». Сказав так, Ингвар рассмеялся, ибо не верил в то, что говорил. Но молитва неверующего подчас оказывается самой искренней. Выплеснув так переживания, юноша почувствовал, что ему стало лучше. Было нужно поспать, поэтому он зашагал в сторону шатров.
Лагерь погрузился в тишину, воины спали во тьме, все костры были потушены. Были и такие, кто никак не решался уснуть, потому что известие о скорой битве как всегда подбросило мысли, что она будет последней. Однако для стороннего наблюдателя эти две с половиной сотни мужчин как будто исчезли: ни звуки, ни шорохи не нарушали ночное спокойствие, только мерное дыхание спящих.