Ингвар вызывал неизменное любопытство, но присутствующие уже привычно поделились на два лагеря: на тех, кто искал беседы с варягом – расспрашивал о его родных землях, вере, знакомстве с царём, пути в их края; и тех, кто предпочитал холодное равнодушие, проявляемое с таким усердием, что его неискренность сразу становилась очевидной. Ингвара это не трогало, ещё во времена поездки в Царьград он понял: местные всегда будут видеть в нём язычника и дикаря, не ведающего законов истинной веры, но при этом – человека из иного мира, которого нельзя оставить без внимания. В итоге принадлежащих ко второму лагерю оказалось больше, и северянина попросили во всеуслышание рассказать что-нибудь о его народе. Юноша послушался, но он говорил по-гречески и понимали не все; образованные люди громко поражались варвару, говорящему на языке ромеев, а один эчмиадзинский священник и вовсе принялся на все лады расхваливать его выговор. Закончил северянин, по просьбам гостей, песней. Он спел старинную походную песню, которую узнал от родни отца и которую не раз запевал прежде, орудуя тяжёлым веслом на борту ладьи. Звучный голос северянина разносился под сводами зала, а гости одобрительно шумели, вслед за Ингваром петь начали и другие; всё это особенно пришлось по душе тер-Андранику, и он распорядился позвать музыкантов.
После пения настроение собравшихся совсем поднялось; все повставали со своих мест, и Ингвар невольно оказался рядом с частью зала, в которой сидели женщины. Тут ему бросилось в глаза, что среди веселья гостей хозяйка дома остаётся печальной. Она отвечала на вопросы, порой улыбалась, была любезна с гостями, словом, делала всё, что приличествует её положению; взгляд же её по-прежнему дышал грустью, и никакие разговоры, и песни не могли её развеселить. Юноша догадывался о причинах этой печали. Саркис и тер-Андраник вечно недоговаривали, однако их недомолвки свидетельствовали и без того красноречиво… Отчего же ещё грустить женщине? Истины юноша не знал, лишь догадывался… Через несколько мгновений его вывел из этой задумчивости неожиданный вопрос:
– О чём была песня, которую ты пел?
Обернувшись, Ингвар увидел Ануш. Он видел её вблизи второй раз и теперь вновь убедился в её тонкой красоте. Причём тонкость выражалась скорее не в облике девушки, а в том чувстве, что возникло у Ингвара, когда она оказалась рядом. Это была красота, которую хотелось оберегать и которой не хотелось ни с кем делиться. Юноша попытался унять все нахлынувшие мысли, ведь он должен был дать ответ. Зная, что в таких случаях стремление сказать нечто особенное приводит лишь к изречению глупости, северянин ответил коротко:
– О море. Она о цвете его волн и чайках, которые провожают наши корабли в поход.
– В этом была красота… Я никогда не видела моря, только читала о нём, и этого совсем не достаточно. Ты решил спеть именно об этом… Почему?
Тут Ингвар заметил, что его собеседница не одинока, в шаге от неё стояла дочь тер-Андраника Ани и смотрела на подругу с плохо скрываемой тревогой. А ближе к двери, на другом конце зала, к стене прислонился Ваган. Он, не отрываясь, смотрел на молодых людей, и взгляд его не предвещал ничего хорошего. Подобное внимание к их разговору спутало мысли северянина и, отвечая, он начал неправильно подбирать слова, чего не случалось даже в арабском плену.
– Просто… Я скучаю по воде… Ну, тут, конечно, тоже есть вода, но море… Оно просто… Солёное оно, что ли… Ну дело-то не в том!
Ануш рассмеялась, а Ингвар мысленно проклял свою глупость. Знать, что в этом зале они едва могут обменяться несколькими фразами и пороть такую чушь… Чтобы как-то закончить мысль, он добавил:
– Ты поймёшь, если сама увидишь.
Ануш снова улыбнулась, но на этот раз грустно.
– Вряд ли такое случится, мы живём слишком далеко от всех морей.
Ингвар хотел ответить, что не так уж далеко, раз ему удалось проделать этот путь, но он не успел. Седа подошла к дочери, что-то сказала ей на ухо и знаком показала, что им нужно идти. Та взяла под руку Ануш, и девушке ничего не оставалось, как попрощаться и последовать за хозяйкой.
Ингвар проводил её взглядом до дверей и там же встретился глазами с Ваганом. Тот по-прежнему стоял, прислонившись к стене, и было непонятно, кто из них кого подпирает. Страж не последовал за своей племянницей, остался в зале в обществе кубка вина. Он ни с кем не говорил, и Ингвар в этот вечер постоянно чувствовал на себе его тяжёлый взгляд.