Нежданный разговор остался для северянина яркой вспышкой в памяти, после того, как он прервался и девушка ушла, вечер как будто потускнел. Беседы вскоре перестали приносить удовольствие, и варяг вышел из зала. По пути в свою комнату он много думал об Ануш. В том, что она ему интересна, сомнений у юноши не было. Только он никак не мог понять, в какой же момент это случилось. Почему он не замечал за собой этого интереса, а потом обомлел и потерял способность связно говорить, увидев её за своей спиной. Может быть, это началось с первой встречи, но тогда он был слишком взволнован своим новым местом обитания и знакомствами… Может быть, в тот миг, когда он поймал её долгий взгляд на пиру. А может быть, он поймал тот взгляд, потому что искал его. Так или иначе, сегодня, несмотря на всю свою глупость и неловкость, он бы предпочёл выставить себя дураком ещё с сотню раз, лишь бы продолжить тот разговор. Что толку выяснять, когда всё началось, главное, что теперь это вдруг заняло все его мысли.
Ложась в постель, Ингвар мысленно приказал себе: «Остановись! Нельзя столько думать об этом, нельзя создавать в голове образ после нескольких взглядов и одного разговора». Но мысли не слушались, в сознании юноша повторял сказанные ей слова и рисовал её лицо. Заснул он с мыслью, что нужно во что бы то ни стало найти способ поговорить с Ануш вновь.
Но способ не представился ни на следующий день, ни на второй, ни даже на третий. Ануш всегда была в обществе дяди или женщин, или всех вместе взятых. Несколько раз он вновь ловил её взгляд, но как толковать его, понятия не имел. Ждать удобного момента не хватало терпения, однако ничего лучше он придумать не мог. Поэтому Ингвар рассудил так: ему просто дано время присмотреться к себе и убедиться, что его внезапное чувство – не морок и не вызвано лишь образом, который он сам придумал. Он много размышлял, перебирал прошедшие события и в итоге пришёл к выводу: для настоящего понимания своих чувств разговор всё же необходим.
А жизнь тем временем шла своим чередом. Каждое утро северянин выходил вместе с Саркисом упражняться в борьбе. В этом с ними участвовали и несколько местных парней, после того, как Ингвар пару раз опрокинул их на лопатки, они живо приняли северянина за своего. Рёбра юноши постепенно заживали, а сам он чувствовал, что с каждым днём становится сильнее и крепче. Жители деревни всё ещё часто смотрели на варяга с подозрением и сплетничали про странного священника, пригревшего у своего очага язычника, однако и язычника, и священника, казалось, это мало беспокоило. Домашние тер-Андраника к Ингвару привыкли, мужчины частенько с ним заговаривали и спрашивали, как он находит их край; женщины из служанок улыбались ему и здоровались по утрам. Из женщин более высокого происхождения чаще других юноша видел хозяйку с грустным взглядом.
Занятия с тер-Андраником давали свои плоды, и северянин вскоре уже сам по слогам разбирал греческие писания. Армянский давался тяжелее, но поддержать разговор Ингвар уже мог. Они по-прежнему много читали. Самое большое впечатление на северянина произвел «Анабасис» древнего греческого мыслителя и военачальника Ксенофонта. История воинов-наёмников, заброшенных в сердце чужой им персидской державы, за тысячи фарсахов от родной Эллады, тронула северянина. Он почувствовал нечто общее с этими отчаянными людьми, не сдавшимися в трудный час и употребившими все силы для возвращения на родину. Одновременно «Анабасис» вновь заставил его задуматься, а отчего же он сам не стремится, подобно греческим гоплитам, вернуться домой. Почему тоска по родным краям не заставляет его сорваться с места и вернуться через горы, реки и моря к крутым берегам Волхова. «Видать мой черёд ещё не пришёл», ведь афинянин Ксенофонт ощутил знамение свыше: его боги дали ему знак, что настал его час брать на себя руководство войском… Ингвара же мысль о божественных знаках всё больше удручала. После той ночи на постоялом дворе, когда унаследованный им от родителей духовный образ мира пошатнулся, юноша всё чаще видел в мире череду событий, никем не управляемых. Ему все сложнее было вернуться к мысли о неслучайности всего сущего и нитях судьбы, витки которых ведомы лишь богам. Мир представал перед ним сгустком событий и движений, не имеющих никакого порядка и последовательности. Боги представали даже не жестокими и своевольными, а скорее просто безразличными.
В беседах с тер-Андраником Ингвар этого вопроса не касался. Ему не хотелось, чтобы священник вспомнил о битве в Гугарке и о том, как северянин спасся в самой гуще сражения. Ингвар с течением времени утвердился в уверенности, что событие, опрометчиво названное им чудом, по сути, не было чем-то сверхъестественным. Просто накануне опасной битвы он посчитал возможность спасения чудом со страху.