Тер-Андраник об этом и не упоминал, более того, он редко выступал в роли проповедника. Священник рассказывал юноше об основах христианства и читал с ним Библию, однако никогда не навязывал своих суждений. Библию он считал «лучшим учебником», но кроме нее Ингвар познакомился с трудами Платона, Аристотеля, Гомера и Софокла. Были и другие греческие имена, которые северянин не запомнил из-за их похожести друг на друга. Не забывал тер-Андраник и про своих соотечественников, когда он рассказывал про армянских философов, Ингвар с удивлением заметил, что в их трудах библейские мысли тесно сплетаются с идеями древних греков, образуя единое целое, совершенно притом новое по своей сути. Священник несказанно обрадовался этому наблюдению юноши и похвалил его за пытливость ума.
– Справедливости ради, тебе стоит знать, что это не только армянская черта – сплетать Библию и философию древних, так делали многие христианские мыслители и прежде, – будто немного нехотя подытожил священник.
Из всего услышанного тогда северянину более другого запомнились слова Давида Анахта: «Философия – есть уподобление Богу». Не то чтобы он её понял, но сама мысль о возвышающей природе знания пришлась ему по душе, это как будто дало оправдание его давнему стремлению познавать новое и тяготившему его решению повременить с возвращением к своим. Под руководством тер-Андраника юноша выцарапал фразу на глиняной дощечке и сунул в карман.
Интересно только, какому богу это уподобление?
Постепенно непонятное ранее христианское учение обретало в уме северянина логику. Но и только. Идеи милосердия, прощения и обретения в себе через это божественных черт казались ему любопытными, но не более, чем платоновский миф о пещере или стоическое учение о жизни в согласии с природой. Ему казалось непонятным, зачем вкладывать в интересную идею больше, чем в ней содержится. Он увидел в христианстве логику и смысл, но не ощущал в нём ничего божественного и уж точно не питал любви к многочисленным христианским ограничениям. Слишком много новых мыслей обрушилось на него сразу.
Тер-Андраника редко видели за стенами библиотеки, и так вышло, что Ингвар стал его самым частым собеседником. Их продолжительные занятия дали северянину возможность ждать от священника откровенных ответов и на более личные вопросы. Истории Тер-Андраника о молодости, об учёбе в монастыре, о женитьбе и семейной жизни точно приоткрывали Ингвару дверь в совсем другую судьбу, а заодно и в душу его наставника. Ведь не даром говорят, что каждый человек есть история его жизни.
– Послушай, давно не решался тебя спросить, – Ингвар измучился чтением и искал повод отложить пыльный том Ксенофонта. – Почему твоя жена – самый грустный человек в этом доме? Взглянешь ей в глаза, и кажется, что тебя прямо-таки захлестнёт тоской.
Тер-Андраник смутился и долго задумчиво смотрел по сторонам, затем же ответил:
– Возможно, из-за того, что ей достался такой муж, как я… Устроит тебя такой ответ?
Ингвар понимающе кивнул:
– Моя мать тоже часто бывала печальной. Ей было жаль, что отец всё время проводит в походах или в делах своих земель. Но это женская доля, она всё понимала и не жаловалась никогда… И отец её любил. А ты любишь свою жену? Ведь ты никогда не рассказывал о ней прежде.
– Но ведь и ты не рассказывал о своей матери, – вновь медленно, растягивая слова, сказал тер-Андраник. – Знаешь, мне кажется, у всякого мужчины в душе есть нечто сокровенное, эдакий раскалённый слиток золота – его всегда хочется скрыть от всех, но иногда его жар настолько нестерпим, что мы ищем, с кем бы этим поделиться. Ищем беседы, которая немного остудит огонь и сделает нам легче. Как правило, это сокровенное связано с женщинами. Чаще с жёнами. Но иногда и с матерями, особенно если у последних в жизни было много боли.
Ингвар молча водил пальцем по строкам, сказанное было правдой. Он редко позволял себе такие мысли, но глубоко внутри и он чувствовал вину перед матерью за то, что она так часто бывала брошена одна. Конечно же, она не бедствовала, да и участь её была не хуже участи других жён воинов, но мысли об её одиночестве саднили в груди юноши, действительно, словно настоящий кусок раскалённого металла.
– Я люблю мою мать, – ответил он тихо и коротко.