Теперь все свои дни он измерял тем, удалось ли ему поговорить с Ануш. Конечно же, он старался не подавать вида и ничего не изменил в своём дневном распорядке. Однако всё своё внимание он обратил на ворота, чтобы всегда знать, когда девушка из них выезжает и удалось ли ей избавиться от своего свирепого дядюшки. Иногда северянин, зная примерное время её прогулок, сам брал коня первым и дожидался Ануш, укрывшись в листве одного из душистых садов. Встречи были нечастыми, и Ануш никогда не говорила о следующей, напротив, оба они притворялись, будто всё выходило случайно. Бывало, их замечали крестьяне, тогда Ануш начинала волноваться, Ингвар же не обращал на это внимания. Тем не менее со временем он стал чувствовать в глазах девушки тревогу. Задав прямой вопрос, он понял: их встречи не были такими уж незаметными, как ему казалось, и вскоре могли перестать быть тайной. Ануш переживала, что, дав своё молчаливое согласие на эти тайные свидания, она совершила поступок недостойный, который теперь может лечь тяжёлым пятном на честь её отца и всей её семьи. Ингвар успокоил её, как мог, но затем понял: это ещё не всё. Путём сложных уговоров он выпытал, что о встречах начал догадываться и дядя Ваган. Тот, конечно же, души не чает в племяннице, и если узнает всю правду, то ярость свою обратит именно на северянина, Ануш не могла говорить об этом без дрожи в голосе.
Сам Ингвар ярости Вагана не боялся, однако прекрасно понимал: столкновения лучше не допускать. Эти встречи стали для него безмерно дороги, чтобы рисковать ими. Тревожных знаков же появлялось всё больше.
Однажды утром северянин уже по традиции вышел на задний двор, по дороге разминая мышцы для борьбы. На месте собралась привычная ватага: Саркис, братья Арам и Арташ, великан Гор и тощий Аваг. Со всеми Ингвар был хорошо знаком, и хотя общались они немного, но вполне могли назвать друг друга товарищами. Северянин гостил здесь уже не менее полутора месяцев, боль в рёбрах прошла окончательно, и теперь он считался едва ли не лучшим борцом их небольшой дружины. Дважды уложив на лопатки обоих близнецов и выстояв вничью длинную схватку с Гором, вдвое превосходившем его в весе, Ингвар прилёг передохнуть под раскидистое тутовое дерево. Последние плоды с него уже давным-давно осыпались, и сейчас оно просто радовало глаз своей зеленью и закрывало от солнца. Саркис, тоже изрядно запыхавшийся после схваток, присел рядом.
– Послушай, Ингвар, – начал он вдруг тоном не свойственным для разговоров между упражнениями, – мы теперь с тобой видимся куда реже, поэтому я хочу поговорить сейчас.
Ингвар насторожился, но виду не подал:
– Выкладывай.
Близнец Арам в этот момент судорожно вытянул своего брата за ноги вверх и с силой опрокинул неподалёку от юношей. Саркис несколько раз хлопнул в ладоши, выражая одобрение, а затем вновь повернулся к Ингвару.
– Я знаю, куда ты ездишь, и хочу тебя предупредить: будь осторожнее. То, что ты делаешь, опасно и для тебя, и для неё, не говоря уже о том, что кончится это только твоим разбитым сердцем.
– Смотрите-ка, время дружеских советов! – желчно ответил северянин. – Радуюсь твоей наблюдательности, но в плодах её нужды не имею! Друг…
– Я так говорю, именно потому, что ты мой друг, – прервал его Саркис. – А чего ты ждёшь? Картинку из песни бродячих гусанов, в которой ты увозишь её домой на север и все поют вам славу? – он говорил с жаром, не замечая, как кровь приливает к лицу Ингвара. – Или что ты построишь хижину в горах, будешь охотиться, а она разделывать туши? Ты – язычник, у которого за душой нет ничего, кроме тяжёлого топора с зазубренным лезвием, а она – дочь богатейшего из купцов всех армянских княжеств и даже самого Двина. Но все богатства её отца ничего не значат по сравнению с тем, что ты веришь в ложных богов, и ни один армянин, будь он хоть свинопасом, никогда не отдаст за тебя свою дочь!
Ингвара обуял гнев, по правде говоря, он действительно не знал, как он поступит дальше. Его счастье от внезапного чувства и возможности им наслаждаться было столь велико, что о будущем он не думал. Ему было нечего ответить, поэтому он начал с обвинений:
– Так значит, я подвергаю её опасности? Может быть, вы, добродетельные слуги истинного Бога любви и всепрощения, выпорете её плетьми за несколько невинных разговоров? Или какая опасность грозит ей из-за меня? Я ничем не запятнал ни её чести, ни своей, и мне нечего стыдиться.
Саркис с озабоченным видом надул щёки и шумно выдохнул сквозь сжатые губы.
– Вот это всё ты будешь объяснять Вагану, когда он захочет проломить тебе голову и, кстати, будет абсолютно прав в сложившихся условиях. Ты, конечно, крепкий орех и сможешь постоять за себя, но ты не видел этого медведя в гневе. Он не будет разбирать, в чём ты виноват, а в чём нет. Я друг тебе и потому уверен, что ты не сделал ничего пятнающего её чести, но кому до этого будет дело, если христианин обвинит язычника, да ещё и попробует сам свершить возмездие? Я друг тебе и потому говорю: остановись, ради неё и ради себя.