– Я помню, рассказывал тебе, отче, историю о боге Одине, который тоже был пригвождён, только копьём к мировому древу, мучился, а потом вновь воспрял и обрёл силу. – Ингвар вспомнил историю, которую в дружинах северян знал всякий, но странно, что там никто не придавал такого значения играм Одина со смертью, как христиане воскресению своего Бога.
– Да, я припоминаю. Но зачем он сделал это? – Тер-Андраник прищурился.
– Из любви к мудрости.
– То-то и оно… А Бог, в которого мы верим, сделал это из любви к людям. Возможно, поэтому люди, в свою очередь, приняли и Его. Он явил им истинное благородство, и они ответили Ему, хотя пока нам, конечно, не дано впитать в себя его учение хотя бы на малую толику. А что до ограничений – священник испытующе смерил северянина взглядом – то очень многие полагают, что суть христианства – в воздержании. Это заблуждение. Его истинная цель – в благом действии. В воздержании же рождается наша свобода, без которой истинное действие невозможно. Свобода от тягостной власти нашей собственной плоти. Ты спрашивал, почему ты не стремишься последовать за тысячами надевших крест? Потому что Бог ещё не коснулся твоего сердца. Я сказал очень много, но это всего лишь ответ на твой вопрос и не так уж и важно… Важно, что Господь каждому готовит свой собственный путь, на котором однажды нам предстоит встретиться с Ним. В такой миг главное его узнать.
– Одина хотя бы можно узнать по шляпе и плащу…
– Думаю, если открыть душу, Христа тоже узнать несложно. Пожалуй, довольно на сегодня разговоров о священном, обратимся к Ксенофонту.
Ануш в этот день была весела и ничем не обнаруживала своего прежнего беспокойства. Тем не менее они всё равно предпочли отъехать подальше от деревни – так, чтобы узнать их было сложнее. Ингвар боялся спрашивать о причинах её внезапного спокойствия, потому что ему казалось, спроси он – и её веселость растворится вновь. Ануш, словно заметив эти невысказанные опасения, не стала дожидаться вопроса:
– Я решила не обременять себя тревожными мыслями, – девушка соскочила с лошади. – К чему всё это, раз… раз мы не делаем ничего постыдного.
Она говорила смущённо и как будто неуверенно, а Ингвар всё кивал ей в ответ, надеясь, что так он укрепит её в этом убеждении.
– Или же, – продолжала девушка, – что постыдного в том, что нам нравится друг с другом говорить. Пускай таких вещей стыдятся те, кто не уверен в себе.
«Нравится говорить, – подумал северянин, – ей нравится со мной говорить, а я бы хотел перекинуть её через седло и увезти с собой. Саркис был не прав в одном: мне всё равно, на север или на юг». Наверное, поэтому отцы и не в восторге, если их дочери видятся с кем-то наедине, каждый из них уже слышал прежде такое «нравится говорить». Северянин не открывался ей в своих чувствах, потому что не знал, как это сделать правильно, и потому что внутренне боялся всё испортить. Он не знал, что в таком случае ответит Ануш, и он не хотел конца всего, что у них было сейчас. Поэтому вслух он произнёс:
– Вот и славно, что ты это понимаешь! – голос его звучал натянуто и неискренне. – Мне было невыносимо видеть тебя грустной и беспокойной; сегодня, когда ты вновь стала весёлой, я даже боялся об этом всём спрашивать, чтобы не напоминать.
Ануш присела на разноцветный живой ковёр, что был у них под ногами, и сорвала несколько цветков.
– Хорошо, что ты об этом думаешь. Это значит, тебе не всё равно. Иначе всё это было бы будто ты просто любишь, когда я с тобой смеюсь, а всё остальное тебя и не волнует…
– Но я люблю, когда ты смеёшься со мной, – невпопад возразил юноша. – А когда дома вижу, как ты смеёшься шуткам других, то меня это злит. Даже если ты смеёшься с Ани… – Ингвар оборвал собственную речь, прибавив уже иначе:
– Тебе идут эти цветы!
– Ну, прав злиться на такое у тебя нет, – улыбнулась Ануш. Затем она вставила небольшой жёлтый цветок себе в волосы и добавила: – Они всем идут, глупый.
– Ани, кажется, что-то знает о нас или подозревает, по крайней мере.
– Почему ты так решил? Я вижу, моё беспокойство никуда не пропало – оно просто передалось тебе, – Ануш вновь легко рассмеялась.
– Сегодня, когда я пришёл к тер-Андранику в библиотеку, я почувствовал от неё ужасную волну злости. Должно быть, ей не по душе, что ты ведёшь себя так безрассудно, да ещё и в компании язычника.
– Всё-таки иногда ты очень-очень глупый.
– На что ты намекаешь? – Ингвар вновь мысленно ругал себя за свою дотошность и за то, что он портит дурацкими расспросами прекрасный день, но, как и в разговоре с Саркисом, остановиться не мог.
– То есть ты не догадываешься, за что она может на тебя злиться?
– О своих догадках я уже всё сказал…
– А ты не думал, что она может злиться на тебя из-за того, что её отец, пропадав на дорогах и в сражениях многие месяцы, наконец приехал домой, а всё свое время проводит в обществе чужестранца-язычника, которого он нашёл на одной из этих дорог?