– Господь милостив, позволяет солнцу греть и мерзких Ему язычников, – старый воин не разделял любезного настроя северянина.
– Ваш Господь, как мне удалость узнать, вообще с благоволением относится к язычникам и возлагает на них большие надежды, – не спустил ему Ингвар.
– Не богохульствуй, свинья! Не то мне придётся вырвать твой грубый язык с корнем. С его помощью ты многим можешь задурить голову, но меня в их числе нет. Знай, я слежу за тобой, и очень пристально.
Внутри себя Ингвар с долей язвительности подумал, что, вероятно, недостаточно пристально, вслух же произнёс:
– Не мне хулить Бога, в которого верят мои друзья, я лишь поделился с тобой тем, что читать в вашей Книге. А язык, позволь предупрежу: надумаешь вырвать, следи внимательно – откушу пальцы. – Северянин пытался строить простые предложения, но понимал, что даже в них он делает ошибки.
Ваган сплюнул в сторону Ингвара.
– Ты ходишь по краю очень глубокой пропасти, на дне которой тебя ожидает гряда острых камней. И самый опасный среди этих камней – я. Я не убью тебя за то, чего не видел сам и чего не знаю наверняка, – это недостойно воина и христианина. Но как только ты дашь повод, я позабочусь, чтобы ты об этом крепко пожалел.
Ингвар пожал плечами, помня совет Саркиса, он решил не лезть на рожон, но и на откровенную ложь юноша был не способен. Зная, что подозрения и угрозы Вагана взялись не на пустом месте, он не стал спорить.
– Как пожелаешь, – проронил он и погнал коня прочь.
Меж тем время царской свадьбы всё приближалось. Вскоре всем обитателям дома тер-Андраника предстояло отправиться в царский город Еразгаворс, где шла подготовка к бракосочетанию. Незадолго до отъезда девушки изъявили желание совершить паломничество в святой Эчмиадзин. Саркис, как только прослышал об этом, сразу предложил, чтобы они с Ингваром взяли на себя труд сопровождающих. Делал он это, разумеется, не ради себя, а ради друга, и он же первым принёс северянину радостную новость. Дорога в Эчмиадзин позволит Ингвару беспрепятственно наслаждаться обществом возлюбленной, причём совершенно законно. Да и самому северянину было любопытно посмотреть, как выглядит главная святыня местных христиан.
Вскоре, однако, поездка вдруг оказалась под угрозой, потому что Ваган высказал опасение, что молодёжь не успеет вернуться до выезда гостей на свадьбу. Времени действительно оставалось немного, и страж решил сыграть на этом. Такое паломничество, да ещё вместе с язычником (что было основной причиной), отнюдь не казалось ему благочестивым. Но усилия его оказались тщетны, чтобы не опоздать на бракосочетание, решили позволить всем паломникам выехать в Еразгаворс прямо из Эчмиадзина.
Так незаметно подошёл и последний день в гостях у тер-Андраника. Ингвар слегка грустил, но предвкушение будущей поездки рядом с Ануш затмевало грусть расставания. Он знал, что многих людей, к которым привык, увидит на свадьбе, но сам дом, ароматные сады долины и дремлющий под лёгкой пеленой тумана Масис – по этим вещам он будет очень скучать. Как бы ни сложилась его жизнь дальше, красота и сладость последних месяцев больше не повторится никогда. В эти месяцы юноша постигал знание древних рукописей и открывал для себя любовь к женщине – прежним он уже не будет. Садясь на коня ранним утром в день отъезда, Ингвар понял: теперь вся его жизнь будет разделена на «до» и «после» этого мирного, но волнительного приключения.
«Зря Ваган за ними увязался, зачем портить молодежи настроение своей мрачной рожей?» – подумал тер-Андраник, когда паломники отправились в путь. Оживало ранее утро, и хотя священник собирался после вернуться к себе и доспать – накануне он допоздна просидел за книгами – утренние напевы птичьего хора сделали невозможным возвращение к забытью. Масис, склоны которого ещё хранили отпечаток ночной тьмы, безоговорочно приковывал к себе внимание. Тер-Андраник любил смотреть на Гору, потому что к её виду нельзя было просто привыкнуть. Каждый, кто хоть раз в жизни её видел, оставался под её сенью на всю жизнь, по каким бы дорогам он не ходил и в каких бы краях не бывал.
Юноша-язычник, к которому священник успел привязаться, теперь тоже оказался под сенью двуглавой горы. Неизвестно, осознал ли это он сам, но тер-Андраник не сомневался: для парня последние несколько месяцев стали особенными. Чуднее казалось, что особенными эти месяцы стали и для самого тер-Андраника. Северянин впитывал основы христианского учения с поразительной быстротой, но как вызвать у него сердечный отклик, священник не знал. При этом язычник живо схватил видение мира, исповедуемое христианством, и стал для тер-Андраника постоянным обличителем. Юноша изрекал свои краткие филиппики неумышленно, а так, из любопытства. Его незамутненный повседневным христианским благочестием взгляд мгновенно распознавал поблажки и соглашения с совестью, подчас привычные в давно воцерковленном кругу.