– Я размышлял как повести разговор и надумал поведать, что произошло со мной. Знаешь, замечательно помню вечную борьбу с собой – глупую, бессмысленную. Скажем, был безудержным вралем. Решил с этим сражаться, но не из принципиальных соображений, а из зависти. Изжил в себе лживость, наблюдая за одним сверстником. Он пользовался всесторонним уважением, был честен, и я решил, что берет этим. Словом, подсматривая за ровесниками, алкая дружбы и прочего, выращивал в себе чужие манеры, даже черты характера. Но кумиры, условия уходили. Менялись диоптрии. Помниться соорудил формулу порядочным быть выгодно. Уравнение на редкость скоро не выдержало испытания. Удовольствия помещал в фундамент – мимо. Решил, что музыка, призвание. Проехало. Семья, работа – ты знаешь. Взору представало нечто бесформенное. Так что же я с собой сделал? А вот что – приучился к власти обстоятельства. Все, что происходило на твоих глазах, было проявлением этого… Итог? Элементарный душевный кризис. Но речь не обо мне. Вернее, обо мне потому, что я из него вышел… Итак, о чем бишь я? Все о тех же обстоятельствах. Мы зачастую живем в условиях, которые созданы чуть не подглядыванием за соседом. Сооружаем штампы, подчиняемся контексту. Возможно, стоит что-то ломать? – Говорил, конечно, продуманно, но, видно, отсюда и лежало в тоне ненастоящее. Однако следующую фразу сказал голосом живым: – Ждешь чего-то, мечтаешь, ковыряешься, а прошло и очнешься – неужели этого?
– Красиво, – подождав, согласилась Светлана. – Я благодарна, раньше ты со мной так не говорил. Но напрашивается вопрос, ты что же, ищешь… э-э… прости, смысл жизни?
Румянцев усмехнулся.
– Смысл – степень способности интеллекта к обобщению. Жизнь – поступок, причем чужой, как говорил Петя, поэтому из нее выхода не имеешь. Я бы говорил о комфорте, и повторяю, речь не обо мне.
– Отчего ты думаешь, что я живу в дискомфорте?
Румянцев улыбнулся лукаво и развел руки:
– Я просто рассказал о себе.
Светлану всколыхнуло:
– Нет, ты не о себе рассказал, ты говорил проникновенные, но спорные весьма слова. И предложил вывод. Однако как он относится к тебе? Скажем, упомянул музыку. Было очевидно, это твое, однако ты совсем ушел от нее. А взамен что?
Румянцев хмыкнул. Помолчал. Полез в карман, достал дискету:
– Послушай на досуге. Запись домашняя, примитивная, но уже с инструментовкой.
Взяла, положила в сумочку. Некоторое время молчали, женщина хмурилась. Подняла голову, спросила:
– Где ты ее сделал?
– В Венгрии.
– Вез запись мне?
Румянцев замялся.
– Ну… в общем, да.
– Ты все еще любишь меня.
Это было из другой постановки. Из любительской, пошлой… Румянцев строго смотрел.
– Нет… А насчет того, что я сказал – зря сомневаешься. Я действительно стал другим.
«Тварь, гадина!» – орала на себя дома Света, остро, оглушительно вспоминая конец разговора. «Ты все еще любишь меня». Не спросила, утвердила. «Нет». Как спокойно, прочно. «Тварь, тварь!»
Вспомнила о дискете, поставила. Прослушала три песни и выключила: не шло, не до того было… Отчего-то задерживался Вовик. И прекрасно. Дотошно воспроизводила весь разговор, интонации, что-то в них содержалось тревожное. О Венгрии даже не задумалась, это, безусловно, чушь.
Когда заявился муж, долго смотрела в него и… ни слова не произнесла.
Румянцев появился еще раз, привел Артема, тот всю неделю жил у него, – о предложении не заикнулся. Отсюда, нет ли, но Светлане стало что называется не по себе. Будто находилась в сумрачной комнате, окно которой занавешено. За окном ясный, теплый полдень, но зажало механизм, не может девушка отворить жалюзи.
Снять напасть решила просто, поведала Вовику о предложении.
– Я знаю, – не смутился товарищ.
Светлана распахнула глаза:
– Не поняла!
– Румянцев сказал.
– Когда?
– В тот же день. После разговора с тобой, он ко мне приезжал.
– Не может быть! – вырвалось у Светланы.
– Что значит не может быть?
– Отчего же ты молчал? – Негодованию не нашлось предела.
– Тебя слушал, – с напором сказал мужчина.
Светлана умолкла, приходила в себя. Спросила:
– И что ты думаешь?
– О тебе? Разное.
– О Венгрии! – Раздражения не умеряла.
– С тобой хоть на край темноты.
Светлана отвернулась, щупала взглядом окно. Неподвижная маска лежала на лице. Не выдержала:
– Я серьезно.
– Это я – серьезно. Предложение заманчивое.
Света вперилась в мужа.
– Ты ненормальный?
Вовик сыграл желваками.
– А я сейчас и проверю. Отчего ты молчала столь долго?
Света обмякла.
– Не знаю. – Ожила. – Неужели непонятно? Я не собираюсь никуда ехать.
– Да? Выходит, не только ненормальный, но и дурак. Не сообразил спросить, можно ли ехать одному.
На другой день выяснилось, супруг отнюдь не гримасничал. Разговор возобновился, и он вполне серьезно объявил о готовности согласиться. Светлана осерчала и решительно отказалась обсуждать вопрос впредь.
– Собственно, почему? – проявил любопытство Вовик.
– По кочану, – разъяснила позицию Светлана.
***
