Дин пытался возразить, объяснить, что ничего такого с ним не делали, даже наоборот — было очень весело и интересно, — но получалось только сдавленно мычать и издавать отдельные звуки. Оставив бесплодные попытки, он устроился удобнее в постели, пытаясь одновременно сгрести в одну кучу подушку, одеяло и Эйдана.
— Какой хороший сон, — пробормотал Дин, поворачиваясь.
— Почему хороший? — горячим выдохом отозвался Эйдан у самого его уха.
— Потому что ты не убегаешь от меня.
Дин ткнулся лицом в грудь Эйдана, совершенно не удивляясь отсутствию на нем одежды. В конце концов, это же его сон, так почему бы Эйдану не быть в нем доступнее и ближе, чем в жизни.
— Зачем ты так делаешь? — жалобно прошептал Эйдан. — Я же не смогу долго терпеть!
Дин закивал, обнимая его, горячего и совсем голого. Капли воды быстро сохли на коже, оставляя чуть белесые соленые следы.
— Хочу так. Хочу. Чтобы ты был… Чтобы мы с тобой, хоть во сне. Ты так далеко, так пусть хоть во сне мой, со мной…
Он бормотал почти шепотом, несвязно, почти не соображая, перемежал слова поцелуями и короткими укусами, терся носом, вдыхая опасный морской запах — ну а как еще мог пахнуть его Эйдан, если был для него безбрежным морем, неспокойным, непокорным, убегающим сквозь пальцы? Дин боялся проснуться, потерять контакт, будто Эйдан мог прямо сейчас вскочить и убежать прочь. Может, и мог — тут же хоть и сон, но Эйдан-то тот самый. Но он никуда не бежал, только дышал тяжело и горячо, неровно так, и Дин понял, что ошибался — совсем не медленно бьется его сердце, не как маяк моргает. Он тихо засмеялся, вспомнив светлячков в небе и слова Ричарда о том, что ему здесь понравится. Ведь правда.
— Кажется, я люблю тебя, Эйдан Тернер!
Горячая грудь вздрогнула, Эйдан шумно выдохнул.
— Зачем ты это говоришь?
Дину показалось, что голос у него напряженный, а в этом сне не хотелось ничего плохого, поэтому он поспешил отозваться:
— Пока ты не убежал опять. И не рычишь на меня. Ненавидишь за что-то, да? Не нравлюсь тебе? Хоть во сне будешь моим...
— Ты не прав, — Эйдан ответил совсем тихо. — Если бы ты знал, как сильно ошибаешься.
— Так объясни мне, — шепнул Дин.
Кипящий ураган снес его мысли подчистую. Он не успел издать ни звука, потому что жаркий рот Эйдана поймал его губы и завладел ими, беспощадно целуя. В миг были скинуты прочь подушки и покрывало, дрожащие в нетерпении руки принялись раздевать Дина, неловко стягивать с него джинсы, в которых он завалился в кровать. Эйдан был везде, как воздух в комнате. Он стал дном, песчаным бархатным дном, на котором лежал бездыханный утопленник Дин, и он же был волнами, укрывшими тот песок многотонной толщей. Эйдан целовался так, словно утром его ожидал расстрел. Был и нежным, позволяя ласкаться их языкам, и грубым, кусая и завладевая ртом Дина без остатка. Это была словно прелюдия, маленькое представление о сексе, в который все грозило перейти прямо сейчас. Уже переходило.
Дин чувствовал, как Эйдан давит на него весом, не дает дышать, как трется соленым животом и постанывает глухо, по-звериному. Стальные пальцы впились в плечи, заставляя лежать смирно, потом прошлись по бедрам, оглаживая, схватили его ноги под коленками. Дин только одобрительно ворчал, тело отзывалось волнами возбуждения, он и сам охотно разводил колени, а теперь позволил себе обхватить ногами бедра Эйдана. С ним почему-то было очень легко и естественно оказаться нижним, хотя Дин не мог назвать себя пламенным приверженцем именно этого вида удовольствий. Медовое тепло все еще бродило в крови, волнами перекатываясь от края до края, Дин качался посреди дорожки света маяка, а неугомонные пальцы Эйдана гладили его, изучали, смазывали. Сам он при этом похрапывал, как нетерпеливый конь, целовал слепо, прихватывал губами везде, куда доставал, и шумно и горячо сопел. Дин нетерпеливо дернул бедрами, требуя продолжения, и тут же получил его. Эйдан пробивался в него с силой, короткими резкими рывками, явно сдерживаясь, но Дин все равно кусал руку и выл от смеси боли и зашкаливающего наслаждения. Член оказался крупным и горячим, гораздо больше, чем у тех, с кем Дину приходилось бывать раньше, но растягивающая плоть тяжесть приносила настоящее насыщение, заставляла рычать в такт хриплым стонам Эйдана.
— Не отпущу… мой! — вскрикивал Дин, впиваясь ногтями в его плечи.
А потом морские волны вскипели и накрыли их обоих глухим и плотным жаром, в котором можно было орать во все горло, и никто не мог бы этого услышать. Их тела растворились, весь мир исчез, став морской глубиной без дна и поверхности, пронизанной чистым и бесконечным восторгом. Этот Эйдан, в отличие от другого, дневного, обожал его — Дин чувствовал это, погружаясь в темноту.
