Видимо, я забыл, насколько сильно можно хотеть женщину. Как сильно тянет в груди, в животе. Ниже. Голова разрывается, я хватаю ее за попу и прижимаю к своему телу. Не помогает. В глубине меня еще бурлит злость на Сойера – злость и благодарность за то, что он выбрал для меня эту песню как предупреждение: все не должно снова зайти так далеко, как с Крис. Такого не случится.
Как это ни абсурдно, но после подобного утверждения я хочу Билли еще сильнее.
Мы пробиваемся дальше сквозь ночь, одну из тех глубоких, словно море, темных, безлунных ночей, в которых можно тонуть вечно, так больше и не всплыв на поверхность. Надеюсь, что смогу достаточно надолго задержать дыхание.
В конце концов мы, держась за руки и спотыкаясь, поднимаемся по лестнице. Под ботинками Билли скрипит каждая деревянная ступенька, потому что она не знает, куда надо наступать, чтобы они не издавали звуков. Смеясь над этим, мы наверняка перебудили весь дом.
Кот прячется, когда я распахиваю дверь в квартиру, провожу Билли в гостиную, а сам иду на кухню, где наливаю в бокал для красного вина воды из-под крана и потом возвращаюсь к ней. Она положила куртку на подлокотник кресла и рассматривает копию граффити Бенкси у меня на стене, «Мытье полосок зебры».
– Я задолжал тебе вино, но у меня есть только вода.
– Никакого алкоголя, – отвечает она, – из-за медикаментов, верно?
– Не велика потеря. – Я безбожно вру, но в нашу первую и последнюю ночь она спускает мне с рук всю ложь, которую, несомненно, распознает.
– Вода – это хорошо, – произносит Билли, не отрывая взгляда от рисунка, как будто он ей о чем-то говорит. Может, даже правда говорит. Она делает глоток, ставит бокал на полку и поворачивается ко мне.
– Помнишь, как я через спину закинула палочку от мороженого в урну? – Она хихикает, похоже, просто не смогла сдержаться.
Без понятия, какая тут связь, но мне и неважно. Ее глаза сияют темным светом, когда я подхожу ближе и кончиками пальцев очерчиваю линию ее виска, потом подбородка и вниз к шее.
– На самом деле эта палочка лежит в кармане моей куртки.
Я поглаживаю ее плечи, руки.
– Это был розыгрыш. Хотела тебе сказать.
Большим пальцем я провожу по ее груди, чувствую сосок через бюстгальтер и кофточку.
Билли закрывает глаза.
– А ты хороша в розыгрышах, Билли.
– Да. Это я умею. Очень хорошо.
Ее что-то беспокоит, и если бы я мог, то избавил бы ее от тревоги поцелуями. Мои руки спускаются ниже, до ее талии. Затем вновь скользят вверх по бокам, пальцы приподнимают легкую ткань топа.
– Это впечатляет меня гораздо больше, чем если бы ты просто скучно попала в цель. – Я обхватываю ее груди, полные, мягкие и одновременно упругие, наклоняюсь к уху, прикасаясь губами к тонкой коже. – Думаю, ты до сих пор со мной играешь.
Нет другого способа объяснить, как сильно я хочу по-настоящему ощутить эту девушку. Хочу целовать каждую клеточку ее тела, хочу, чтобы ее запах полностью покрывал мою кожу, хочу почувствовать, как она кончает.
Билли мгновенно обвивает руками мою шею, ее рот накрывает мой, ее язык проникает между моих губ. Ее вкус затуманивает разум, как два бокала спиртного после «Ципралекса»[33]. Включая убийственное утреннее похмелье, на которое я пока не обращаю внимания.
– Однажды начав, – шепчет она мне в губы, – невозможно остановиться.
Я подталкиваю ее к дивану, Билли откидывается назад, утягивая меня за собой, и я тем же движением снимаю с нее кофточку через голову. Кремово-белый лифчик придает ее коже темное сияние, я опускаю губы на эту вкусную кожу и оставляю дорожку поцелуев до края кружева. Билли великолепна, когда запрокидывает голову назад, а я опускаюсь между ее ног, мой стон приглушает ткань ее бюстгальтера.
Мои губы скользят ниже, я покусываю ее живот, одновременно расстегивая пуговицу на ее джинсах и стягивая их с бедер. По ее телу пробегает дрожь.
– Тебе холодно?
– Нет, – выдыхает она, хотя в гостиной действительно холодно. Ее руки покрываются мурашками.
– Идем со мной.
Билли садится, но не дает мне встать, а обводит двумя пальцами рисунок моей татуировки там, где сверху она выглядывает из-под футболки.
– Сначала сними это, Седрик. Рубашку и футболку. И это все.
Она не предпринимает попыток мне помочь, пока я избавляюсь от одежды, сидя почти вплотную к ней. Но ее взгляд направлен на меня, и я ощущаю его так же явно, как прикосновение ее кожи. Она прослеживает им каждую черную линию у меня на груди, через плечо, вокруг руки до внутренней стороны, а оттуда по едва заметному наконечнику стрелы в сгиб локтя, где видно биение пульса в выступающем сосуде.
– Хотела бы я, – еле слышно произносит Билли, тянется вперед и дотрагивается губами до моего плеча, – чтобы когда-нибудь ты раскрыл мне значение этих символов.
Я поднимаюсь, увлекая ее за собой, и прикладываю два пальца к ее губам.
– Они ничего не значат.
Для нее – ничего, они имели смысл лишь для нас с Люком. Мы сами его придумали, в головах – успех, в крови – опасная смесь дорогого виски и горьких таблеток. Я забыл бо́льшую его часть, но когда-то он был, этот смысл.
