– Пойдем, – тихо зову я, веду Билли в спальню и сажусь перед ней на кровать. Очень неторопливо снимаю с ее кожи один предмет одежды за другим, запоминая ее облик. Каждый изгиб, каждую родинку, маленькую царапину на коленке, тонкий шрам на руке, синяк на бедре.
Мои мышцы горят от желания, руки немного трясутся из-за того, что я стараюсь максимально медленно притянуть ее к себе, очень мягко и так близко, что ее грудь касается моих губ. Я рисую след из поцелуев до ее сосков, ласкаю их языком и сам издаю тихий стон, потому что это делает Билли и потому что от вкуса ее кожи у меня сносит крышу.
Билли толкает меня назад, опрокидывает на спину и сама ложится рядом, кожа к коже, мы частично переплетаемся телами, но оставляем достаточно расстояния, чтобы смотреть друг на друга. Я забываю эту ночь, пока мы обмениваемся прикосновениями, целуемся, позволяем рукам блуждать ниже, целуемся, позволяем пальцам осмелеть, целуемся, наслаждаемся запахом кожи, целуемся, наслаждаемся вкусом кожи, пьянеем от избытка ощущений, целуемся, пока в какой-то момент она не пытается спустить мои трусы и тем же движением притянуть меня к себе.
– Презерватив, – бормочет она. Они лежат на тумбочке.
Я задыхаюсь и в то же время издаю отрывистые звуки, полусмех, полуотказ.
– Мы же здесь для этого, – нетерпеливо шепчет она.
Но я хочу сделать эту ночь глубокой, словно море, в котором можно тонуть вечно, так больше и не всплыв на поверхность.
– Не могу, – шепчу я в ответ. Не с тобой, эхом отдается у меня в мыслях.
– Я уверена, что можешь, – говорит Билли, но я закрываю ей рот двумя пальцами и вжимаю в подушку. Мои губы путешествуют по ее телу, скользят ниже. Я делаю небольшую паузу возле бедра, чтобы поцеловать его, посасывая кожу, пока она не расслабляется и не опускает голову. Потом двигаюсь дальше. Когда я добираюсь до цели и на мгновение даю ей почувствовать только мое дыхание и предвкушение, Билли задерживает дыхание.
Мне становится смешно от мысли, что долго она не вытерпит.
Я просыпаюсь в кромешной тьме, тут чуть ли не слишком темно, чтобы дышать. Даже за окном не собирается ничего, кроме черноты. Окна спальни выходят на парк, где нет ни уличных фонарей, ни освещенных рекламных щитов, и на миг мне кажется, что это перебор. Перебор тишины, перебор темноты и перебор близости с мужчиной рядом со мной, который бесшумно и так ровно дышит, что я практически его не чувствую, хотя его грудь прижимается к моей спине. Когда это случилось? Мне слишком тепло, слишком уютно, это слишком надежное и слишком прекрасное ощущение, и я даю себе слишком много времени, чтобы еще немного понежиться в этом тепле. Все это слишком правильно, чтобы остаться хоть на секунду дольше, чтобы потерять еще хоть кусочек сердца.
Ничего не изменилось.
Я знала, на что иду, и этой ночью получила больше, чем обещал Седрик. Боже мой, одно лишь воспоминание об этом вновь пробуждает гудение внизу живота.
Взамен Седрик ничего не захотел. Дальше прикосновений он мне зайти не дал, а мои вопросы, почему, обрывал поцелуями, так что я о них забывала.
Не его вина, что я в основном жажду именно того, что не может быть моим. Сейчас мне хочется остаться, просто снова прильнуть к нему, а утром сначала заниматься с ним любовью, пока нас не накроет оргазм, нас обоих, потом вместе позавтракать и попрощаться долгим поцелуем. Поцелуем и – это самое главное – уговором встретиться вечером. Однако ничего из этого нельзя украсть, а по собственной воле того, что я желаю, он мне не даст.
Я должна уйти. Я здесь слишком счастлива.
Аккуратно выворачиваюсь из его объятий, жду, не проснется ли он, а когда этого не происходит, выскальзываю из постели.
Осторожно ступая босыми ногами по половицам, я подбираю свои вещи. Лифчик и один носок сразу найти не получается, пусть оставит их себе. В гостиную через окно проникает уличный свет, и я собираю джинсы, кофточку, куртку и клатч, где на беззвучном режиме меня дожидается мобильник. На часах семь минут восьмого, у меня одиннадцать сообщений от Оливии и благодаря дисплею достаточно света, чтобы отыскать в коридоре свою обувь. Около комода сидит кот, и я вздрагиваю от страха, потому что он на удивление крупный и почему-то очень враждебно взирает на меня своим бледно-зеленым светящимся глазом.
И у меня нет ответа.
Хотя на ум приходит еще одна мысль, проблеск надежды на единственный шанс, и я опять крадусь на кухню.
А меньше чем через две минуты открываю дверь, бесшумно закрываю ее снаружи и сбегаю, как воровка.
Ночью старинные белые здания на Девоншир-роуд похожи на гигантских выстроившихся вдоль улицы призраков. Передо мной простирается пустая и темная дорога, если верить телефону, до моей машины две мили. Добрых полчаса, в течение которых я остаюсь наедине со своими мыслями о Седрике и обо мне, обо мне и Седрике и переключаюсь с одной на другую, шаг за шагом, метр за метром.
