– Этот дом – настоящая мечта, – говорю я, когда чуть позже мы, уже в компании с кошкой, спускаемся обратно. В дизайне нет ни помпезности, ни броскости, и практически отсутствуют декоративные элементы. Лишь деревянные балки, на которых красиво расставлены бытовые вещи, множество растений и мебель, источающая уют.
– Маленькая, но, думаю, ты права, – со счастливым видом отвечает Лора.
Мы вместе проходим через заднюю дверь на террасу из природного камня. Полукруглая лестница ведет отсюда в сад, где щебечут птицы и шелестит высокая трава.
– Сад я покажу тебе завтра, – обещает Лора. – В темноте мы будем только спотыкаться о корни, ежей или кротовые норы. И нельзя забывать об улитках. Седрик тебе рассказывал, что он когда-то хотел назвать этот дом «Улиточным замком»? Конечно, наши с Эмили голоса перевесили, все-таки мы тут живем, но он все равно отказывался сдаваться.
И почему меня не удивляет, что такое предложение поступило именно от него?
– Он что-то упоминал.
– Не хочу ставить тебя в неловкое положение, – тихо начинает Лора, устремив взгляд на деревья, едва заметно раскачивающиеся на легком ветру, – но можно спросить, как ты справляешься? В… плохие фазы?
– В грозы? – Я говорю очень тихо, чтобы она знала, что я не шучу, а отношусь к этому серьезно. – Седрик подарил мне что-то вроде зонтика, чтобы меня защитить. И мы стараемся. Оба.
– И тем не менее иногда бывает трудно. Хотелось бы мне заверить тебя, что к такому привыкаешь, но это не так. Если когда-нибудь тебе понадобится с кем-то поговорить… Не хочу навязываться, ведь ты меня едва знаешь. Но на случай, если у тебя нет никого, кому знакомо это чувство…
– Ты не навязываешься. Большое спасибо, мне очень приятно. – Меня тронули ее слова, и пускай мне есть с кем поговорить… людей с соответствующим опытом среди моих друзей нет. – Меня немного удивило, насколько ты оказалась открытой. Я по-другому себе это представляла.
Она улыбается.
– Каких же гадостей наговорил обо мне Седрик?
– Никаких, – смеюсь я. – Но, за некоторыми исключениями, он обычно скрывает, что страдает депрессивным синдромом. И упомянул свою семью как одну из причин, поэтому я решила… видимо, слегка опрометчиво…
– А. – Лора понимающе кивает. – С этим связана одна история. Несколько лет назад – Седрику тогда исполнилось четырнадцать, Эмили – шесть, и в то время мы еще жили в Ливерпуле – меня пригласили на одно ток-шоу на тему психических заболеваний у детей. Я намеревалась побудить людей относиться к этому серьезней. Детские депрессии до сих пор очень редко исследуют. Естественно, мне хотелось поддержать другие семьи, которые с ними столкнулись. Однако в студии присутствовала психотерапевт, которая… скажем так: придерживалась очень традиционных взглядов. Она снова и снова отмахивалась от проблемы и вместо этого винила во всем мою работу. Называла меня эгоисткой, потому что с двумя детьми я продолжила карьеру оперной певицы. Нужно было сохранять самообладание, но… Что ж. Я не по собственной воле стала матерью-одиночкой. Ее упреки оказались для меня полной неожиданностью и ударили по больному месту. У меня сдали нервы, и я расплакалась перед камерами.
– И это показали? – Как подло.
– Это был прямой эфир. И на одной передаче все не закончилось, пресса буквально набросилась на эту историю, и меня выставили истеричной матерью-карьеристкой. Затем эти стервятники раскопали, что приемная не только Эмили, но и Седрик, и я превратилась в истеричную мать-карьеристку, которая предпочитает покупать себе детей, а не портить фигуру беременностью.
– Черт, – само собой вырывается у меня.
– Можно и так сказать. – Лора не выглядит озлобленной, скорее немного разочарованной. – Не то чтобы я сама никогда не задавалась вопросом, не связано ли заболевание Седрика с усыновлением. Людям нужно знать свои корни, а когда кто-то анонимно оставляет ребенка, они обрываются навсегда. Забавно, но я даже сама винила себя в том, что усыновила его, хотя это, конечно, бессмыслица, потому что не имеет никакого отношения к решению его биологической матери.
– Несправедливо осуждать людей, которые только хотят для других лучшего, – тихо замечаю я.
Лора улыбается.
– А разве не все мы этого хотим? Лучшего? Каждый по-своему? – Она разворачивается и прислоняется к веранде. – Это было трудное время для Седрика, а Эмили, хоть и не понимала всего, ужасно страдала, когда учителя и родители ее подружек сплетничали обо мне. У меня душа болела от того, что теперь я не смогу пользоваться своей популярностью, чтобы открывать глаза людям и привлекать внимание к этой проблеме. Однако я приняла решение больше не выступать на эту тему публично, чтобы защитить своих детей. Поэтому мне не хотелось, чтобы Седрик сильно распространялся об этом. Рано или поздно возле дверей опять окажутся репортеры.
– Звучит разумно. – Для Эмили это наверняка стало бы кошмаром. Сейчас я еще лучше поняла, почему Люк и Седрик стремились сохранять инкогнито в
Лора согласно хмыкает.
