А может, дело в том, что он не верит, что Жаны-Болваны опять не выйдут на охоту за мной. Что ж, если честно, в это не верю и я сама.
В общем, какова бы ни была причина, он и миз Агилар провожают меня до моего бунгало, и все это время она держит надо мною зонт. Я и так уже насквозь промокла, пока шла сюда, но все равно, это приятный жест, и я начинаю благодарить ее за него, когда мы наконец добираемся до нашего бунгало.
– Не глупи! – восклицает она, помахав свободной рукой. – Не могу же я допустить, чтобы девушка, так же любящая поэзию, как и я, подхватила простуду.
– Давай, заходи, – хрипло командует Дэнсон.
Я киваю, но, когда поворачиваюсь, чтобы зайти внутрь, он останавливает меня, положив свою громадную лапищу на мое плечо.
– Сегодня вечером тебе, правда, не стоит снова выходить из дома в одиночку.
Не знаю, хочет ли он, чтобы его слова прозвучали зловеще, но они определенно звучат именно так. Я хочу объяснить это его серьезным голосом, но дело явно не только в этом. Вид у него такой, будто он ожидает чего-то дурного. И это еще до того, как он поворачивается к миз Агилар и говорит:
– Пойдем, Поппи. Что-то подсказывает мне, что шторм или не шторм, но вот увидишь, эти ребятки обеспечат нам чертовски тяжелую ночь.
Я смотрю им вслед, пока они не скрываются в темноте. Они составляют несуразную пару – Дэнсон, такой огромный, серьезный и крутой рядом с миз Агилар, такой крошечной, жизнерадостной и наивной. Но неким непонятным образом я все-таки понимаю, почему они друзья.
После того как они исчезают, я наконец захожу внутрь. Ева развернула гобелен на полу нашей гостиной, но с тех пор, как я видела его в последний раз, изображение на нем не изменилось – это по-прежнему мантикоры, играющие в покер.
И все же я опускаюсь рядом с ним на корточки и некоторое время просто смотрю на него, ища… сама не знаю что. Возможно, какую-то подсказку, которая помогла бы мне понять, почему он меняется. Или намек на то, что он сделает дальше.
Однако в конце концов на меня наваливается усталость, и я иду в нашу с Евой спальню. На экране телевизора идет сериал «Трепет сердца», но, когда я подхожу, чтобы рассказать ей, что только что произошло, оказывается, что она уже спит, все еще держа в руке печенье с шоколадной крошкой.
Я вытаскиваю печенье из ее на удивление цепкой хватки и, взяв с изножья своей кровати одеяло, накрываю ее. А затем иду в ванную, чтобы принять душ и попытаться приготовить свое сознание к тому, чтобы заснуть.
Но едва на меня начинает литься горячая вода, как я начинаю плакать. Это не так уж и неожиданно: сколько я себя помню, душ – это единственное место, где я позволяю себе расклеиваться. Единственное место, где я позволяю себе быть уязвимой.
Однако сегодня вечером я рассчитывала просто быстро искупаться и вымыть волосы. Я совершенно вымотана – и физически, и эмоционально.
Но, похоже, это неважно, поскольку все, что сегодня произошло, разом обрушивается на меня, и я даже не пытаюсь остановить потоки слез, которые изливаются из моих глаз.
Я плачу о Серине, которая умерла в одиночестве и, вероятно, в страхе.
О Джуде, который разбит и измучен, как никогда прежде.
О мерцающих сущностях, которые, похоже, вознамерились мучить меня – и о маленьком мальчике, искавшем своего отца.
Об ужасе и боли, которые я испытала, когда во мне произошло расцепление… И о том, как это было прекрасно, когда Джуд обнимал меня, пусть и недолго.
Я плачу обо всем этом и о многом другом, о том, о чем сейчас я не могу даже думать, например, о моих испорченных отношениях с моей матерью и о том, как мне недостает Каролины.
А когда мои слезы иссякают, я стою под душем, пока вода не становится холодной, и позволяю ей смыть мое горе и мою боль.
Только после этого я выключаю воду и сосредоточиваю внимание на том, что мне нужно сделать, чтобы быть готовой к завтрашнему дню.
Я оборачиваю волосы полотенцем и вытираюсь, затем надеваю свою любимую радужную пижаму в горошек, иду на кухню и готовлю себе чашку моего любимого ячменного чая. Джуд всегда любил этот напиток и подсадил меня на него, когда нам обоим было десять или одиннадцать лет.
С тех пор я и пью его – отчасти потому, что мне нравится его вкус, а отчасти потому, что в каком-то смысле это позволяет мне чувствовать себя ближе к нему…
Следующие несколько минут я провожу потягивая чай, собирая свой рюкзак для эвакуации, отправляя текстовые сообщения Луису, который никак не может заснуть и старательно избегая и дальше думать обо всем том дерьме, которое произошло сегодня. Сложив в рюкзак свою форму, несколько других прикидов и туалетные принадлежности, я вытираю свои волосы, ставлю будильник, после чего – наконец-то – выключаю свет и ложусь в кровать.
Не знаю, удивляться мне этому или нет после такого дня, но сон приходит ко мне легко.
Однако где-то в середине ночи я просыпаюсь с неистово колотящимся сердцем и истошным воплем, застрявшим в моем пересохшем горле. Раскрыв рот и глаза, я кричу, кричу и кричу, но при этом не издаю ни звука.
Змеи.
Очень много змей.
Очень, очень много, змей.
