Нет, нет! Ни на мгновение не пожалел я, что узнал тебя, моя Джельсомина! — Мне было бы больно узнать, что я только приба¬ вила тебе огорчений. Я молода, не знаю жизни, но и мне понятно, что тем, кого любим, мы должны приносить ра¬ дость, а не страдание. — Твоя добрая душа научила тебя этому. Но не кажется ли тебе странным, что такому человеку, как я, разрешили посещать тюрьму без других прово¬ жатых? — Мне это не казалось странным, Карло, но, конечно, это не совсем обычно. — Мы приносили столько радости друг другу, дорогая Джессина, и проглядели то, что должно было нас встре¬ вожить. — Встревожить? — Ну, по крайней мере, насторожить. Ведь коварные сенаторы оказывают милость, лишь преследуя какую-то свою цель. Но прошлого не вернуть; и все равно, я буду помнить каждое мгновение, проведенное с тобой. А теперь пойдем дальше. Омраченное лицо Джельсомины прояснилось, но она по-прежнему не трогалась с места. — Говорят, немногие из ступивших на этот мост воз¬ вращаются снова к жизни, — сказала девушка дрожащим голосом. — А ты даже не спросишь, почему мы здесь, Карло! Недоверие мелькнуло в глазах браво, когда он метнул взгляд на кроткую девушку. Но выражение отваги, к ко¬ торому она так привыкла, не оставило его лица. — Если ты хочешь, чтобы я был любопытен, пожа¬ луйста, — сказал он. — Зачем ты пришла сюда и более того — раз мы здесь, чего ты медлишь? — Наступает лето, Карло, — шепнула она еле слыш¬ но, — и мы напрасно искали бы в камерах... — Я понял, — сказал он. — Идем дальше! Джельсомина с грустью посмотрела в лицо своему спутнику, но, не заметив на нем признаков страдания, которое он испытывал, двинулась дальше. Якопо говорил хрипло; привыкший всегда скрывать свои чувства, он не проявил слабости и теперь, ибо знал, какое страдание причинит этому нежному и верному существу, отдавшему ^ему всю свою искреннюю и преданную любовь, в заро¬ 248
ждении которой равно сыграли роль и образ жизни Джельсомины и ее природное чистосердечие. Для того чтобы читатель понял намеки, казавшиеся столь ясными нашим влюбленным, необходимо объяснить еще одну отвратительную черту политики Венецианской республики. Что бы ни утверждало государство в своих официаль¬ ных заявлениях, истинный характер управления страной безошибочно проявляется в том, как эти заявления осу¬ ществляются практически. Правительства, созданные для народного блага, неохотно и осторожно применяют силу, считая своим долгом защищать, а не притеснять слабых;1 но чем эгоистичнее становится правление, тем страже и безжалостнее методы, к которым прибегают власть иму-. щие. Так в Венеции, где вся политическая система дер¬ жалась на узкой олигархии, сенат в своем рвении не по¬ щадил даже достоинства номинального властителя, и Дво¬ рец Дожей был осквернен существованием в нем темниц. Это величественное здание имело отдельные камеры для лета и для зимы. Читатель, быть может, готов надеяться, что узникам таким образом оказывали некоторое снисхо¬ ждение, но это значило бы лишь приписывать милосер¬ дие организации, представители которой до последней ми¬ нуты ее существования не одарили ее никакими челове¬ ческими добродетелями. О страданиях узника никто не задумывался: его зимняя камера находилась ниже уровня каналов; летом же он томился под свинцовой крышей, где задыхался от палящего южного солнца. Как читатель, ве¬ роятно, уже догадался, Якопо проник в тюрьму ради какого-то заключенного; это краткое объяснение поможет читателю понять тайные намеки спутницы браво. Тот, кого они искали, был действительно переведен из сырого застенка, где он мучился зимой и весной, в раскаленную камеру под крышей. Джельсомина шла впереди с грустным видом, глубоко разделяя горе своего спутника, но считая ненужным оття¬ гивать долее это свидание. Ей пришлось сообщить ему весть, которая страшно угнетала ее душу, и, подобно большинству людей с мягким характером, она мучилась этой обязанностью, но теперь, исполнив свой долг, почув¬ ствовала заметное облегчение. Они поднимались по беско¬ нечным лестницам, открывали и закрывали бесчисленные двери, молча пробирались по узким коридорам, прежде. 249