голову скорее от боли, чем от стыда, и ничего не отЕе-» тила. — Я не вижу смысла в этом свидании, дети мои, — продолжал священник. — Меня послали сюда выслушать исповедь браво, и, разумеется, девушка, у которой есть так много причин осуждать человека, столь долго ее об¬ манывавшего, не захочет слышать подробности о его жизни. — Нет, нет, — снова прошептала Джельсомина, ис¬ ступленно замахав руками. — Будет лучше, падре, если она поверит самым ужасным слухам обо мне, — с горечью сказал Якопо, -г» тогда она научится ненавидеть даже память обо мне. Джельсомина не ответила, лишь снова повторив свой неистовый жест. — Сердце бедной девушки тяжко ранено, — сочув^ ственно произнес монах. — С таким нежным цветком нельзя обращаться грубо. Прислушайся к голосу рас^ судка, дочь моя, и не поддавайся слабости. — Не спрашивайте ее ни о чем, падре, пусть она про-^ клянет меня и уйдет отсюда! — Карло! — воскликнула Джельсомина. Воцарилось долгое молчание. Монах размышлял о том, что человеческое чувство сильнее его доводов и что сердце Джельсомины исцелит только время. В душе за¬ ключенного шла такая жестокая борьба, какой ему, ве¬ роятно, еще ии разу не доводилось испытать, но земные желания, все еще владевшие им, наконец победили. — Падре,— спокойно и с достоинством сказал он, шагнув вперед, насколько позволяла цепь, — я надеялся...: что это несчастное, но невинное существо с проклятием отвернется от своей любви, когда узнает, что человек, которого она любит, —- наемный убийца... Но я ошибся, я плохо знал женское сердце! Скажи мне, Джельсомина, и, ради всего святого, скажи чистую правду: можешь ли ты смотреть на меня без ужаса?* Джельсомина затрепетала, но подняла на него глаза и улыбнулась, как ребенок, улыбающийся сквозь слезы в ответ на ласковый взгляд матери. Якопо, потрясенный, вздрогнул так, что удивленный монах услыхал, как звяк¬ нули его цепи. — Довольно, — сказал браво, делая страшное усилие, чтобы овладеть собой. — Джельсомина, ты услышишь мою 364
— Падре, пусть она поверит самым ужасным слухам обо мне, — с горечью сказал Якопо, — тогда она научится ненавидеть даже память обо мне.
исповедь. Ты долго владела одной моей тайной, теперь , я открою тебе и все остальные. — И про Антонио? — в ужасе воскликнула Джельсо- мина. — Карло, Карло! Что сделал тебе этот старый ры¬ бак и как ты мог убить его? — Антонио? — отозвался монах. Разве тебя обви¬ няют в его убийстве, сын мой? — Именно за это преступление я и приговорен к смерти. Кармелит упал на табурет и замер; только взгляд его, полный. ужаса, переходил с невозмутимого лица Якопо на его дрожащую подругу. Мало-помалу истинное поло¬ жение вещей стало для него проясняться. — Это какая-то страшная ошибка! — прошептал мо- пах. — Я поспешу к судьям и раскрою им глаза. Узник спокойно улыбнулся и жестом остановил пыл¬ кого и наивного кармелита. — Это бесполезно, — сказал он. — Совету Трех угодно судить меня за эту смерть. — Тогда ты умрешь безвинно! Я свидетель, что его убил не ты. — Падре! — воскликнула Джельсомина. — О падре! Повторите ваши слова... скажите, что Карло не мог по¬ ступить так жестоко! — В этом преступлении он, во всяком случае, неви¬ новен. — Джельсомина! сказал Якопо, не в силах более терпеть и стараясь протянуть к ней руки. — Во всех остальных я тоже неповинен! Крик безумной радости вырвался из груди девушки, и в следующее мгновение она без чувств упала на грудь своего возлюбленного. Теперь мы опустим занавес над этой сценой и под¬ нимем его лишь час спустя. В ту минуту все, кто нахо¬ дился в камере, собрались на ее середине, и лампа тускло освещала их лица, наложив на них глубокие тени и резко подчеркивая их выразительность. Кармелит сидел на та¬ бурете, а Якопо и Джельсомина стояли возле него на коленях. Якопо говорил с жаром, а остальные ловили каждое его слово не из любопытства, а от всей души желая убедиться в его невиновности. — Я вам уже говорил, падре, — продолжал Якопо, — что ложное обвинение в контрабанде навлекло на моего 366