Персефона уставилась на свои руки. Они были покрыты кровью и грязью, хотя боги тренировались всего пять минут. За это время Аид отлично продемонстрировал ей, насколько плохо она подготовлена к битве. Ей на ум пришли слова Гекаты: «Попомни мои слова, Персефона, ты станешь одной из самых могущественных богинь нашего времени». Она безрадостно усмехнулась. Как она могла стать могущественной, собранной перед лицом богов, что оттачивали свои силы уже целую вечность?
Вот только однажды она уже показала свою власть. В Лесу отчаяния. Она использовала магию Аида против него самого, осознавая свою жестокость и агонию. Ее вкус был подобен скорби – горький и едкий.
– Вставай, Персефона. Ни один бог не будет ждать.
«Я выпущу из тебя тьму», – прошептал он, прежде чем впервые открыть для себя ее тело, и сейчас эти слова отозвались в ней, распуская нити тьмы. Она встала, вся дрожа. Не от ударов, нанесенных ее телу, а от досады и гнева.
Земля затряслась, и из нее поднялись камни. Магия Аида окружила ее в ответ – армия дыма и теней. В этом было что-то неправильное – в этом противостоянии ее собственной магии, но Аид никогда не был врагом.
«Только сейчас, – напомнила она себе. – Сейчас он враг».
Камни и куски земли поднялись, а вместе с ними и тени Аида – они понеслись к ней. Она наблюдала за ними – сосредоточилась, заставила замедлиться и вытянула руку – не для того, чтобы остановить их, а чтобы подчинить. Магия просачивалась ей в кожу. Это было странное ощущение – почти осязаемая, она смешивалась с ее кровью, и когда Персефона открыла руку, с кончиков ее пальцев выступили черные когти.
Аид улыбнулся.
– Хорошо, – сказал он.
А потом Персефона оказалась на коленях.
Будто что-то взорвалось у нее в груди – неведомая невидимая сила, что ударила в нее, лишила богиню способности дышать. Когда она ударилась о землю, все страхи, что овладевали ею за всю ее недолгую жизнь, вдруг сжали ей горло, будто когтями.
Перед ней вдруг появилась Деметра.
– Мама…
Та дернула Персефону вверх за запястье. Оно все еще ныло после падения, и от рывка его пронзила острая боль.
Деметра завопила, хохоча.
– Кора. – Персефона содрогнулась от этого имени. – Я знала, что этот день придет.
Персефона пыталась высвободиться, призвать свою силу, но та не откликалась на ее зов.
– Ты будешь моей. С этого момента и навсегда.
– Но мойры…
– Они переплели твою судьбу заново, – ответила мать и переместила их. От запаха магии Деметры Персефону затошнило. Она оказалась за стенами стеклянного ящика. Деметра стояла снаружи. Персефона била по стеклу руками и ногами, крича во весь голос:
– Я тебя ненавижу! Я тебя ненавижу!
– Возможно, сейчас, – ответила мать. – Но через тысячу лет у тебя останусь только я. Смотри, как твой мир умирает, и наслаждайся.
Все погрузилось во тьму, и Персефону вдруг обступили образы. На экранах вокруг показывались жизни ее друзей и врагов, они жили и умирали, в то время как она оставалась в своей тюрьме. Здесь была даже Лекса – неподвижный образ ее надгробного камня, растрескавшегося от непогоды. Она смотрела, как жизни Сивиллы, Гермеса, Левки, Аполлона и остальных продолжались без нее. Сивилла разбогатела и умерла, Гермес с Аполлоном просто жили дальше, а Левка вернулась к Аиду – Аид, ее возлюбленный, ее настоящая вторая половина, сам позвал нимфу в свою постель. Персефона смотрела, как тот находил утешение в теле другой – в Левке, которую потом бросил, и других женщин, которые были ей незнакомы. Они сменяли друг друга, и Аид опустошал себя в каждой из них, тяжело дыша в изгиб их шей, и, истощенный, снова оставался один.
Персефона вонзила ногти в свои ладони, ее горло закровоточило, когда она прокричала ему – и прокляла его.
«Ты говорил, что спалил бы ради меня весь мир, – и все же он живет и процветает, и ты живешь в нем – без меня».
Она выместила свой гнев на стенах, но даже ее ярости оказалось недостаточно, чтобы призвать магию. Стоя там и наблюдая, как мир Аида продолжает жить без нее, она поклялась, что уничтожит их. И мир, и Аида.
–
Ее имя, то, как оно было произнесено – мягким, еле слышным шепотом откуда-то снизу, – привлекло ее внимание. Она опустила взгляд и увидела Аида. Мир вокруг вдруг изменился, словно она покинула свою клетку и оказалась в центре полыхающего поля боя. На земле у ее ног лежал Аид с остекленевшими глазами – кровь переполняла его рот и стекала по его лицу.
Персефона упала на колени.
– Аид, – ее голос звучал иначе, надорванно. Она откинула волосы с его лица, и, несмотря на кровь, он улыбнулся ей.
– Я думал… я думал, что никогда больше тебя не увижу.
– Я здесь, – прошептала она.
Он поднял руку и провел пальцем по ее щеке. Она сделала вдох, закрыв глаза, пока его прикосновение не исчезло. Персефона посмотрела на него и обнаружила, что он закрыл глаза.
– Аид! – Она обхватила ладонями его лицо, и он чуть приоткрыл их.
– Мм?
– Останься со мной, – взмолилась она.
– Я не могу, – ответил он.
– Что значит, ты не можешь? Ты можешь исцелить себя. Исцелись!
Он чуть шире раскрыл глаза, лицо его было грустным:
– Персефона. Все кончено.
