Беатрис проследила за взглядом своего отца на портрет короля Георга I, что висел над камином. Она точно знала, о чем говорит отец, потому что они обсуждали эту тему раньше – ужас рабства.
Георг I знал, что рабство неправильно, и завещал после его смерти освободить всех его рабов. Возможно, если бы он прислушивался к своей совести, а не к конгрессменам Юга, он бы вообще отменил такой позорный институт. Вместо этого пришлось ждать еще два поколения.
– Хотел бы я сказать, что восшествие на трон автоматически дает безошибочное чутье. Тогда, возможно, у Америки была бы история, которую я считал бы честью представлять. – Отец разочарованно вздохнул. – Но, к сожалению, у нас другой путь.
Беатрис никогда не думала об этой части работы.
Как живой символ Америки, она будет средоточием национального наследия, как плохого, так и хорошего.
– Вот бы мы могли стереть все эти злодеяния, – выпалила Беатрис, и была удивлена ответом своего отца.
– Никогда так не говори. Лучше мечтай все исправить, построить лучшее будущее. Но стирание прошлого или, что еще хуже, попытка переписать его – это инструмент деспотов. Только взаимодействуя с прошлым, мы можем избежать его повторения.
Беатрис вспомнила, что говорил ее учитель истории: хорошая королева учится на своих ошибках, а великая учится на ошибках других.
Она потянулась за фотоальбомом, который упал с ее колен на ковер. Он был открыт на старой фотографии выхода королевской семьи на балкон. Глаза Беатрис быстро переместились с ее машущих родителей на волнующееся море людей внизу. Вид их, огромное количество, буквально ошеломлял.
– Как ты это делаешь? – прошептала она. – Как представляешь десятки миллионов людей, которые все хотят совершенно разного? Особенно когда…
Она не закончила предложение, но отец всегда мог угадать направление ее мыслей.
– Особенно когда некоторые из них предпочли бы Джефферсона, а не тебя?
– Именно!
– Ты проделаешь это с изяществом, – мягко сказал он. – Выслушаешь этих людей с уважением и попытаешься решить их проблемы, даже если они отказываются отвечать тебе такой же любезностью. Потому что ты будешь их королевой. Нравится им это или нет.
Беатрис перевернула страницу фотоальбома. Она знала, что ее отец прав. Но иногда – когда газеты обвиняли ее в «эмоциональности», что бы это ни значило, или когда средства массовой информации тратили больше времени на критику ее одежды, чем на обзор ее политических инициатив, – ей хотелось действовать с чуть меньшей грацией и чуть большей агрессией. Быть немного больше похожей на Саманту.
Беатрис моргнула, удивившись последней мысли.
– Беатрис, – нерешительно продолжил отец, – я хотел тебя кое о чем попросить.
– Конечно, – автоматически сказала она.
– Ты – будущая королева, и люди знают и любят тебя с момента твоего появления на свет. Но, как ты верно отметила, все еще есть много американцев, которые не готовы возложить ответственность за себя на женщину. – Он вздохнул. – Ненавижу это говорить, но не всем понравится, если ты взойдешь на престол в одиночестве. Стало бы намного проще, будь рядом с тобой супруг.
Нет. Конечно, он не просил ее об этом.
– Я… я… я не понимаю, – запнулась Беатрис. – Ты только что сам сказал мне, что наша обязанность – учиться на ошибках наших предков. Быть лучше, чем они.
Отец склонил голову.
– Да.
– Но предлагая мне поскорее выйти замуж… ты практически утверждаешь, что я не могу выполнять работу самостоятельно.
– Никто не может делать эту работу самостоятельно, – уточнил король и попытался улыбнуться. – Беатрис, это самая сложная роль в мире, и она никогда не заканчивается, не замедляется и не дает тебе какую-либо отсрочку. Я слишком сильно тебя люблю, чтобы позволить тебе взвалить на себя это бремя в одиночку.
Беатрис хотела было запротестовать, уже открыла рот, но ни слова не вышло. Король, похоже, и не заметил смятения дочери.
– Я бы не настаивал, если бы сомневался, готова ли ты, но я наблюдал за тобой и Тедди на новогодней вечеринке. Вы казались такими спокойными, так хорошо друг другу подходили. И, более того, ты постоянно улыбалась. Ты выглядела такой счастливой. – Отец говорил торопливо и серьезно.
Беатрис побледнела. Если она и выглядела так на Новый год, то из-за тайных взглядов, которыми обменивалась с Коннором. Это не имело никакого отношения к Теодору.
– Я просто… я не слишком давно знаю Тедди, – запнулась она. – Едва месяц прошел.
– Мы с твоей матерью сходили всего на одиннадцать свиданий, прежде чем поженились, и посмотри, как все обернулось. – Лицо отца смягчилось, как и всегда при упоминании ее мамы. – Я знаю, другие люди иногда ждут годы, прежде чем принимают подобные решения, но мы не они. И твои чувства к Тедди бросаются в глаза. Я провел с ним больше времени в Теллуриде, и мне понравилось то, что я увидел. У него есть сила, целостность и смирение, и, прежде всего, горячее сердце.
Беатрис сжала руки.
– Я не готова к помолвке.
