Я никогда не позволяла себе прикасаться к парням именно так. Запускать пальцы во влажные волосы и медленно карябать ими кожу головы, наслаждаясь каждой секундой. Даже Оливер не знает, что я так умею. Он, вообще, мало что обо мне знает. Но мы с ним связаны, и я не против, только вот не разрешу себе быть жалкой рядом с ним.
Не знала, что гладить волосы чужого человека, лежащего рядом со мной, босого, в серых спортивных штанах и в обычной дешёвой футболке, может быть так невероятно спокойно. И всё исчезает.
У меня не было мамы, никогда. Был только папа, но я не видела от него ласки, только нравоучения и миллион раз сделанные напоминания о том, кто я такая, и что меня ожидает. Он приходил, чтобы учить меня бороться, и всё. Но не целовал меня на ночь. Не поправлял одеяло. Не читал сказок. Не говорил со мной о чём-то глупом и детском. Ко мне относились с рождения, как к наследнице и уже умудрённой женщине, хотя я была ребёнком, не понимающим, почему мне запрещено играть на улице, гонять мяч или рисовать пальцами. Сказать, что я была несчастна, не могу. Сначала, я привыкала, а потом, когда осознание происходящего стало обыденностью, перестала вспоминать то, чего никогда не знала. И сейчас, наблюдая, как светлые кончики волос Рафаэля проскальзывают сквозь мои пальцы, горечь и ком из соли застревают внутри, так и не решаясь вырваться наружу и совершить безумное.
– Лучше ничего не чувствовать, мон шер. Ни к кому. Это никогда не приводит к хорошему результату. Жалость тоже запрещена. Смертельна. Любовь. Забудь о ней в этом месте. И знаешь, тебе бы следовало вернуться в свой мир, там бы ты не менялся, не метался среди нас, не понимая, что всё одинаково. Нет никаких отличий. Везде живёт боль и есть полоса препятствий. Надо завести себе питомца, это меня успокаивает, – приподнимаю уголок губ и, хватая Рафаэля за волосы, заставляю посмотреть на меня. Да он заснул. Вырубился и сейчас недоумённо моргает, но затем отводит глаза, не желая больше видеть меня. Отчего-то это так неприятно. Его синяки на лице, красные капли крови, застывшие во взгляде, вызывают сочувствие. Зря он так. Зря. Никто не оценит.
Перемещаю его голову на кровать, а сама скатываюсь с неё.
– Лежи, – бросаю я, подходя к сумке, и нахожу телефон. Проверяю сообщения и, откладывая мобильный, выхожу из спальни, глазами ища нужную вещь. Пакет лежит на диване, как и было написано. Беру его и возвращаюсь.
– Поднимись, – не смотря на парня, говорю я и открываю упаковку покупки. Всё, как и заказывала.
– Сними футболку.
Поджимает губы и нехотя стягивает её с себя. Татуировки играют на его мышцах, когда опускает руки. Странные рисунки. Какие-то узоры, образующие что-то вроде сада, переплетённые стебли с крупными шипами. Подхожу к нему и дотрагиваюсь пальцами до немного вспухшей кожи. Шипит, дёргается.
– Стой. Я только проверяю, – тихо произношу, ощупывая место удара. Рёбра не повреждены, но ушибы сильные. Ему сложно сделать глубокий вдох, надо бы в медицинский кабинет, но не пойдёт. Я так думаю. Он не из тех людей, что бегут за помощью из-за царапины. А это всё для него именно она. У него есть шрамы. Мелкие, видимо, ножевые ранения из-за драк или потасовок. Я слишком долго изучаю его широкую грудь, забитую чёрной краской. Что это означает? Но я не могу спросить, только высыпать на кровать мази, бинты, обеззараживатель и эластичный корсет. Именно его я и собираюсь использовать. Честно, я не врач, но всегда слышу разговоры парней и запоминаю их. Оливер любит помахать кулаками, и такого рода вещи у него всегда есть в аптечке.
