— Нет, — буркнула она и отвернулась. — Госпожа Эрминия всегда рассказывала мне только такие. С самого детства. Она говорила, что если я буду плохо себя вести, то меня сожрёт какое-нибудь чудище из её рассказов. Это называлось у неё "воспитание".
— Бедный ребёнок, — пробормотала Алана. — Понятно теперь, почему ты не хочешь заводить своих детей.
******
На короткое время в пещере воцарилась благостная тишина, прерываемая лишь шорохом крыльев летунов и звуком капающей вдалеке воды. Алана попыталась абстрагироваться и подумать о чём-нибудь своём: например, о том, что ей делать дальше. Но думалось отчего-то совсем плохо, просто из рук вон.
Вскоре молчание начало её угнетать. Элла брела рядом, понуро опустив голову и загребая сандалиями песок, и от её унылого вида в Алане зашевелилась совесть. Она представила себе маленькую девочку, которую пичкали на ночь страшными сказками, пытаясь с помощью запугиваний добиться от неё послушания, и неожиданно испытала к своей спутнице нечто вроде сочувствия. Почему же она, Алана, такая чёрствая? Ведь эта девушка не сделала ровным счётом ничего плохого, наоборот, она прилагает все усилия, чтобы ей понравиться. Разве она виновата, что делает это, наверное, единственным доступным для неё способом? Как вдруг Элла заорала так, что заставила её подпрыгнуть от неожиданности:
— Вспомнила!
— Что, Элла? — испуганно забормотала Алана. — Что случилось?
— Историю вспомнила. Не очень кровожадную. Рассказать?
С трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться сквозь зубы, Алана сжала кулаки. Ну, Элла!.. Таким макаром и инфаркт не за горами.
— Рассказывай, — процедила она.
— Живёт у нас на окраине Прянограда один старый хрыч по имени Леонидий, — обрадовано начала Элла, которой самой было невмоготу молчать больше двух минут подряд. — Знаменит он тем, что все женщины, неважно, бедные или из знати, бегают к нему за травкой, которую он выращивает на своём огородике. Эту траву они заваривают и подливают в чай своим мужьям. Говорят, настой так влияет на мужскую функцию, что после него мужики становятся прямо гига-антами!.. ну, ты понимаешь, о чём я.
Алана покраснела (спасибо, хоть не особо заметно было в темноте). Зря она, похоже, переживала за Эллу — та вовсе не обиделась, как ей показалось вначале, а просто подбирала подходящую историю. И подобрала небось самую скабрезную, кто бы сомневался!
— В общем, Леонидий затейник ещё тот! И хоть он выдаёт себя за обычного деда, все в округе знают, что он самый настоящий чёрт. Отец моих друзей Винни и Волика рассказывал, как однажды в таверне старик напился вдрызг, спустил штаны и показал всем засидевшимся там за полночь мужикам самый настоящий хвост. А шапку свою он никогда не снимает, потому что прячет под нею рожки. Впрочем, это предыстория, а история будет впереди, — тут же добавила Элла, не дав Алане посетовать на очередное засилье рогов и копыт. — История про Веселишку. Слушай.
Однажды к Леонидию пришла некая богатая дама, недавно овдовевшая. Пришла, и говорит ему: помоги, мол, дедушка, совсем мочи нет. Муж умер, а я, молодая да здоровая, загибаюсь без мужской ласки, ночами не сплю, на Немею вою. А замуж снова выйти или даже друга завести запрещает свекровь. Ведьма старая совсем ума лишилась, прокляну, говорит, если о чём-то таком узнаю, и тебя, и детей твоих. Говорит, раз сын мой умер, то и тебе я жизни не дам. Вот так. Ненавидела люто, сношеньку свою, да так, что даже внуков собственных ей было не жалко. Змеища, да и только!
Рассказывая, расплакалась вдова горькими слезами, а Леонидий подумал-подумал, бороду почесал, и говорит ей: "Ты не плачь. Знаю я, как помочь твоему горю. Приходи ко мне завтра, в это же время, на закате".
Обрадовалась вдова, да домой побежала, да еле дождалась следующего дня. Взбежала на Леонидиево крыльцо, да в дверь. Так торопилась, что даже постучаться забыла. "Давай, — говорит, — дед, скорее! Снадобье твоё".
Ну, на самом-то деле, скажу я тебе, надеялась она, что старикан даст ей какой-нибудь отравы для свекрови, чтобы быстрей свести её в могилу. Думала, бабка по-быстренькому сыграет в ящик следом за сыночком, а у неё уже там и полюбовник готовый на подхвате имелся. Всячески на это намекала, и показалось ей даже, что дедушка её понял. Но-о Леонидий не по этой части, хотя, наверняка отравить кого-нибудь он мог, и даже наверняка это делал когда-то, впрочем, сейчас не о том.
"Вот, — говорит дед. — Бери!" — и на лавку глазами указывает. А на лавке лежит полено какое-то, чурка деревянная, оструганная. И формой своей точь-в-точь напоминала та чурка мужской э-м-м… ну, орган.
…Алана нервно хихикнула. Где-то далеко от них, во дворце славного города Прянограда, хором рыдали в голос гувернантки юной принцессы Лангрин, и нервно прикуривал её учитель по королевскому этикету. А не поторопилась ли она сочувствовать Элле Доминике? Может, пожалеть стоило как раз её воспитателей?
В любом случае, опять сама виновата, сказала сама себе Алана. Не захотела слушать про чудовищ — слушай теперь про
