И вот Борис — с его низким сахаром, с астмой, с искривленной носовой перегородкой, с целым букетом аллергий — Борис поднял этот огромный, тяжеленный глобус над головой, аки атлант, или Хи-Мэн [60], или Дуэйн Скала Джонсон, или уж не знаю кто.
— Лилли, — сказал он сдавленным, совершенно неборисовым голосом. Надо сказать, к этому времени уже все в кабинете пялились на него: даже Майкл снял наушники и буравил Бориса пристальным взглядом, даже тихий паренек, вроде как работавший над новым видом суперклея, который склеивает предметы, но не человеческую кожу (между прочим, полезная штука, а то подклеишь подошву, и потом пальцы липнут ко всему подряд), — так вот, даже этот паренек в кои-то веки очень внимательно глазел на происходящее поблизости.
— Если ты меня прогонишь, — сказал Борис, тяжело дыша — глобус наверняка весил фунтов пятьдесят [61], а Борис держал его НАД ГОЛОВОЙ, — я уроню этот глобус себе на голову.
Все ахнули. Никто не усомнился, что Борис приведет угрозу в исполнение. Было ясно: уронит, еще как уронит. Когда это пишешь, выглядит смешно — ну правда, КТО так делает-то? Кто угрожает уронить глобус себе на голову?
Но здесь же собрались ОСОБО Одаренные! А гении ВСЕГДА творят какую-то дичь. Так почему бы не уронить на себя глобус? Готова поспорить, наверняка существуют гении, которые бились башкой и о более причудливые предметы. О шлакоблоки, например, или об кошек — да обо что только не! Чисто посмотреть, что из этого выйдет.
Нет, ну а что. На то они и гении.
Борис, конечно, гений, но и Лилли тоже гений, поэтому она отреагировала на его угрозу так, как мог отреагировать только человек неординарный. Нормальная девчонка вроде меня закричала бы: «Борис, нет! Борис, поставь глобус на место! Борис, давай поговорим!»
Но Лилли в силу ее гениальности стало любопытно: что будет, если Борис действительно уронит глобус себе на голову, — а еще, может быть, захотелось проверить: неужели она и впрямь настолько ему дорога, что он решится на такое? И она с отвращением бросила:
— Валяй! Мне-то какое дело!
Тут-то все и случилось. Борис замешкался — до его одурманенного любовью мозга, похоже, дошло, что обрушить на себя глобус весом пятьдесят фунтов не лучший способ вернуть девушку. Казалось, он вот-вот поставит свою ношу на землю. Но глобус выскользнул у него из рук.
Может, нечаянно. А может, и не совсем: мистер и миссис Московиц, а они как-никак психотерапевты, наверняка бы увидели в случившемся пример самоисполняющегося пророчества. Говоришь: «Я ни за что не допущу, чтобы произошло то-то и то-то», — но поскольку ты это сказал и постоянно об этом думаешь, то сам совершаешь действия, которые приводят к тому, что озвученное осуществляется. Словом — Борис уронил глобус себе на голову.
Глобус стукнулся о его черепушку, издав тошнотворный пустой бам — с таким же звуком приземлился баклажан, который я уронила из окна Лилли на семнадцатом этаже, — а потом отскочил от головы Бориса и грохнулся на пол.
Борис схватился за голову и, шатаясь, сделал несколько неверных шагов. Парнишка-суперклейщик шарахнулся от него — похоже, испугался, что Борис в него врежется и перепутает все записи.
Народ отреагировал по-разному — это было даже отчасти занятно. Лилли прижала ладони к щекам и замерла, бледная, как… пардон, как смерть. Майкл выругался и кинулся к Борису. Ларс выбежал из кабинета с воплями:
— Миссис Хилл! Миссис Хилл!
А я — не успев толком подумать, что делаю, — вскочила, стащила с себя свитер, шагнула к Борису и рявкнула:
— Ну-ка сядь!
Он все еще метался по классу, как курица, которой только что отрубили голову. Я, правда, никогда не видела курицу, которой только что отрубили голову, — и, надеюсь, не увижу. Но общую идею вы уловили.
Борис, к моему превеликому изумлению, подчинился. Плюхнулся за ближайшую парту, дрожа, как Роммель во время грозы. А я сказала тем же командным голосом, который, казалось, мне не принадлежал:
— Руки убери!
И Борис отнял руки от головы.
А я прижала ком свитера к небольшой дырке в его черепушке, чтобы остановить кровотечение. Помнится, так делал ветеринар в «Отделе по защите животных», когда офицер Аннемари Лукас принесла подстреленного питбуля.
После чего начался — простите мой французский — полный дурдом.
Лилли заревела, как малое дитя, размазывая сопли по физиономии, — в последний раз на моей памяти она так ревела во втором классе, когда я как бы нечаянно (на самом деле нет) запихала ей в горло кондитерский шпатель. Мы покрывали глазурью капкейки, которые я собиралась раздать в классе по случаю своего дня рождения, и она эту глазурь по ходу дела подъедала, а я боялась, что на капкейки в итоге не хватит.
Парнишка-клеевик выбежал из кабинета.
Миссис Хилл вбежала
